Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881 – 1925) [1]
 
          Смерть африканского охотника

I
Общие рассуждения. Скала.


Мой друг, моральный воспитатель и наставник Борис Попов, провозившийся со мной все мои юношеские годы, часто говорил своим глухим, ласковым голосом:
– Знаете, как бы я нарисовал картину «Жизнь»? По необъятному полю, изрытому могилами, тяжело движется громадная стеклянная стена… Люди, с безумно выкатившимися глазами, напряженными мускулами рук и спины, хотят остановить её наступательное движение, бьются у нижнего края её, но остановить ее невозможно. Она движется и сваливает людей в подвернувшиеся ямы – одного за другим… Одного за другим! Впереди её – пустые отверстия могилы; сзади – наполненные засыпанные могилы. И кучка живых людей у края видят прошлое: могилы, могилы и могилы. А остановить стену не возможно. Все мы свалимся в ямы. Все.

Я вспоминаю эту ненаписанную картину и, пока еще стеклянная стена не смела меня в могилу, хочу признаться в одном чудовищном поступке, совершенном мною в дни моего детства. Об этом поступке никто не знает, а поступок дикий и для детского возраста неслыханный: у основания большой желтой скалы, на берегу моря, недалеко от Севастополя, в пустынном месте – я закопал в песке, похоронил одного англичанина и одного француза…

Мир праху вашему, – краснобаи и обманщики! Стеклянная стена движется на меня, но я прикладываю к ней лицо и, сплюснув нос, вижу оставшееся позади: моего отца, индейца Ва-пити и негра Башелико. А за ними в тяжелых прыжках и извивах мощных тел мечутся львы, тигры и гиены.

Это всё главные действующие лица той истории, которая окончилась таинственными похоронами у основания большой скалы, на пустынном мороком берегу.

Мои родители жили в Севастополе, чего я никак не мог понять в то время: как можно было жить в Севастополе,[2] когда существуют Филиппинские острова, южный берег Африки, пограничные города Мексики, громадные прерии Северной Америки, Мыс Доброй Надежды, реки Оранжевая, Амазонка, Миссисипи и Замбези?…

Меня, десятилетнего пионера[3] в душе местожительство отца не удовлетворяло.

А занятие? Отец торговал чаем, мукой, свечами, овсом и сахаром.

Конечно, я ничего не имел против торговли… но вопрос: чем торговать? Я допускал торговлю кошенилью,[4] слоновой костью, выменянной у туземцев на безделушки, золотым песком, хинной коркой,[5] драгоценным розовым деревом, сахарным тростником… Я признавал даже такое опасное занятие, как торговля черным деревом (негроторговцы так называют негров).

Но мыло! Но свечи! Но пиленый сахар!

Проза жизни тяготила меня. Я уходил на несколько верст от города и, пролеживая целыми днями на пустынном берегу моря, у подножия одинокой скалы, мечтал…

Пиратское судно решило пристать к этому месту, чтобы закопать награбленное сокровище: окованный железом сундук, полный старинных испанских дублонов, гиней, золотых бразильских и мексиканских монет и разной золотой, осыпанной драгоценными камнями, утвари… Грубые голоса, загорелые лица, хриплый смех и ром, ром без конца…

Я, спрятавшись в одному мне известном углублении на верхушке скалы, молча слежу за всем происходящим: мускулистые руки энергично роют песок, опускают в яму тяжелый сундук, засыпают его и, сделав на скале таинственную отметку, уезжают на новые грабежи и приключения. Одну минуту я колеблюсь: не примазаться ли к ним? Хорошо поездить вместе, погреться под жарким экваториальным солнцем, пограбить мимо идущих «купцов», сцепиться на абордаж с английским бригом, дорого продавая свою жизнь, потому что встреча с англичанами – верный галстук на шею.

С другой стороны, можно к пиратам и не примазываться. Другая комбинация не менее заманчива: вырыть сундук с дублонами, притащить к отцу, а потом купить на «вырученные деньги» фургон, в которых ездят южно-африканские боэры,[6] оружие, припасов, нанять нескольких охотников для компании, да и двинуться на африканские алмазные поля.

Положим, отец и мать забракуют Африку. Но, Боже ты мой! Остается прекрасная Северная Америка с бизонами, бесконечными прериями, мексиканскими вакеро[7] и раскрашенными индейцами. Ради такой благодати стоило бы рискнуть скальпами – ха-ха!

Солнце накаливает морской песок у моих ног, тени постепенно удлиняются, а я, вытянувшись в холодке под облюбованной мною скалой, книга за книгой поглощаю двух своих любимцев: Луи Буссенара[8] и капитана Майн-Рида.

«… Расположившись под тенью гигантского баобаба, путешественники с удовольствием вдыхали вкусный аромат жарившейся над костром передней ноги слона. Негр Геркулес сорвал несколько плодов хлебного дерева и присоединил их к вкусному жаркому. Основательно позавтракав и запив жаркое несколькими глотками кристальной воды из ручья, разбавленной ромом, наши путешественники, и т. д.». Я глотаю слюну и шепчу, обуреваемый завистью:

– Умеют же жить люди! Ну-с… позавтракаем и мы.

Из тайного хранилища в расселине скалы я вынимаю пару холодных котлет, тарань, кусок пирога с мясом, бутылку бузы и – начинаю насыщаться, изредка поглядывая на чистый морской горизонт: не приближается ли пиратское судно?

А тени всё длиннее и длиннее…

Пора и в свой блокгауз[9] на Ремесленной улице.[10]

Я думаю, – скала эта на пустынном берегу стоит и до сих пор, и расселина сохранилась, и на дне её, вероятно, еще лежит сломанный ножик и баночка с порохом – там всё по-прежнему, а мне уже тридцать два года, и всё чаще кто-нибудь из добрых друзей восклицает с радостным смехом:

– Гляди-ка! А ведь у тебя тоже появился седой волос.

II.
Первое разочарование.


Не знаю, кто из нас был большим ребенком – я или мой отец.

Во всяком случае, я, как истый краснокожий, не был бы способен на такое бурное проявление восторга, как отец, в тот момент, когда он сообщил мне что к нам едет настоящий зверинец, который пробудет всю Святую неделю и, может быть (в этом месте отец подмигнул, с видом дипломата, разоблачающего важную государственную тайну), останется и до мая.[11]

Внутри у меня всё замерло от восторга, но наружно я не подал виду.

Подумаешь, зверинец! Какие там звери? Небось, и агути нет, и гну, и анаконды – матери вод, не говоря уж о жирафах, пеккари[12] и муравьедах.

– Понимаешь – львы есть! Тигры! Крокодил! Удав! Укротители и хозяин у меня кое-что в лавке покупают, так говорили. Вот это, брат, штука! Индеец там есть стрелок, и негр.

– А что негр делает? – спросил я с побледневшим от восторга лицом.

– Да уж что-нибудь делает, – неопределенно промямлил отец. – Даром держать не будут.

– Какого племени?

– Да племени, брат, хорошего, сразу видно. Весь черный, как ни поверни. На первый день Пасхи пойдем – увидишь.

Кто поймет мое чувство, с которым я нырнул под красную кумачовую с желтыми украшениями отделку балагана? Кто оценить симфонию звуков хриплого аристона, хлопанья бича и потрясающего рева льва?

Где слова для передачи сложного дивного сочетания трех запахов: львиной клетки, конского навоза и пороха?…

Эх, очерствели мы!…

Однако, когда я опомнился, многое в зверинце перестало мне нравиться.

Во-первых – негр.

Негр должен быть голым, кроме бедер, покрытых яркой бумажной материей. А тут я увидел профанацию: негра в красном фраке, с нелепым зеленым цилиндром на голове. Во-вторых, негр должен быть грозен. А этот показывал какие-то фокусы, бегал по рядам публики, вынимая из всех карманов замасленные карты, и, вообще, относился ко всем очень заискивающе.

В-третьих – тяжелое впечатление произвел на меня Ва-пити, – индеец стрелок из лука.

Правда, он был в индейском национальном костюме, украшен какой-то шкурой и утыкан перьями, как петух, но… где же скальпы? Где ожерелье из зубов серого медведя-гризли?

Нет, всё это не то.

И потом: человек стреляет из лука – во что? – в черный кружок, нарисованный на деревянной доске.

И это в то время, когда в двух шагах от него сидят его злейшие враги, бледнолицые!

– Стыдись, Ва-пити, краснокожая собака! – хотел сказать я ему. – Твое сердце трусливо, и ты уже забыл, как бледнолицые отняли у тебя пастбище, сожгли вигвам и угнали твоего мустанга. Другой порядочный индеец не стал бы раздумывать, а влепил бы сразу парочку стрел в физиономию вон тому акцизному чиновнику, сытый вид которого доказывает, что гибель вигвама и угон мустанга не обошлись без его содействия.

Увы! Ва-пити забыл заветы своих предков. Ни одного скальпа не содрал он сегодня, а просто раскланялся на аплодисменты и ушел. Прощай, трусливая собака!

Чем дальше, тем больше падало мое настроение: худосочная девица надевала себе на шею удава, будто это был вязаный шерстяной платок. Живой удав – и он стерпел это, не обвил негодницу своими смертоносными кольцами? Не сжал ее так, чтобы кровь из неё брызнула во все стороны?! Червяк ты несчастный, а не удав!

Лев! Царь зверей, величественный, грозный, одним прыжком выносящийся из густых зарослей и, как гром небесный, обрушивающийся на спину антилопы… Лев, гроза чернокожих, бич стад и зазевавшихся охотников, прыгал через обруч! Становился всеми четырьмя лапами на раскрашенный шар! Гиена становилась передними ногами ему на круп!…

Да будь я на месте этого льва, я так тяпнул бы этого укротителя за ногу, что он другой раз и к клетке близко бы не подошел. И гиена тоже обнаглела, как самая последняя дрянь…

Прошу не осуждать меня за кровожадность… Я рассуждал, так сказать, академически.

Всякий должен делать свое дело: индеец снимать скальп, негр – есть попавших к нему в лапы путешественников, а лев – терзать без разбору того, другого и третьего, потому что читатель должен понять: пить-есть всякому надо.

Теперь я и сам недоумеваю: что я надеялся увидеть, явившись в зверинец? Пару львов, вырвавшихся из клетки и доедающих в углу галерки не успевшего удрать матроса? Индейца, старательно снимающего скальпы со всего первого ряда обезумевших от ужаса зрителей? Негра, разложившего костер из выломанных досок слоновой загородки и поджаривающего на этом костре мучного торговца Слуцкина? Вероятно, это зрелище было бы единственное, которое меня бы удовлетворило…

А когда мы выходили из балагана, отец сообщил мне ликующим тоном:

– Представь себе, я пригласил сегодня вечером к нам в гости хозяина, индейца и негра. Повеселимся.

Эта была та же отцовская черта, которая приводила его к покупке на базаре каракатиц,[13] которых мы потом вдвоем с отцом и съедали. Я – из любви к приключениям, он – из желания доказать всем домашним, что покупка его не носит определенного характера бессмысленности.

– Да-с. Пригласил. Интересные люди.

С таким видом, вероятно, Ротшильд теперь приглашает к себе Шаляпина.

Дух меценатства[14] свил себе в отце прочное гнездо.

III.
Второе разочарование. Смерть.


Удар за ударом!

Индеец Ва-пити и негр Башелико явились к нам в серых пиджаках, которые сидели на них, как перчатка на карандаше.

Они – по примеру хозяина зверинца христосовались с отцом и мамой. Негр – каннибал – христосовался!

Краснокожая собака – Ва-пити, которого засмеяли бы индейские скво (бабы), христосовался!

Боже, Боже! Они ели кулич. После жареного миссионера — кулич! А грозный индеец Ва-пити мирно съел три крашеных яйца, измазав себе всю кирпичную физиономию синим и зеленым цветом. Это – вместо раскраски в цвета войны…

Кончилось тем, что отец, хватив киевской наливки свыше меры, затянул «Biют витры, виют буйны», а индеец ему подтягивал!!

А негр танцевал с теткой польку-мазурку… Правда, при этом ел ее, но только глазами…

И в это время играл не там-там, а торбан[15] под умелой рукой отца.

А грозный немец, хозяин зверинца, просто спал, забыв своих львов и слонов.

Утром, когда еще все спали, я встал и, надев фуражку, тихо побрел по берегу бухты.

Долго брел, грустно брел.

Вот и моя скала, вот и расселина – мое пище- и книгохранилище.

Я вынул Буссенара, Майн-Рида и уселся у подножие скалы. Перелистал книги… в последний раз.

И со страниц на меня глядели индейцы, поющие: «Biют витры, виют буйны», глядели негры, танцующие польку-мазурку под звуки хохлацкого торбана, львы прыгали через обруч, и слоны стреляли хоботом из пистолета…

Я вздохнул.

Прощай, мое детство, мое сладкое изумительно-интересное детство…

Я вырыл в песке, под скалой яму, положил в нее все томики француза Буссенара и англичанина капитана Майн-Рида, засыпал эту могилу, встал и выпрямился, обведя горизонт совсем другим взглядом… Пиратов не было и не могло быть; не должно быть.

Мальчик умер.

Вместо него – родился юноша.

В слонов лучше всего стрелять разрывными пулями
.

1914 г.

 
А.Т.Аверченко.Фотография, 1919 г.
 
Источник: Аркадий Аверченко. О хороших, в сущности, людях! 4-ое издание.
– С-Петербург: Издание "Нового Сатирикона", 1914. – С. 63–65.

1. Аверченко Аркадий Тимофеевич – писатель-сатирик, драматург и журналист. Редактировал журналы "Сатирикон" и "Новый Сатирикон". Автор многочисленных сборников юмористических рассказов. После революции эмигрировал в Константинополь. (вернуться)

2. Аверченко родился  в Севастополе в семье небогатого купца Тимофея Петровича Аверченко и Сусанны Павловны Софроновой, дочери отставного солдата с Полтавщины. (вернуться)

3. Пионер – здесь: человек, который один из первых проник, а также поселился в новой неисследованной стране. (вернуться)

4. Кошени́ль, кошенильный червец (лат. Dactylopius coccus, фр. cochenille, от исп. cochinilla) – вид насекомых из отряда полужесткокрылых, из которых добывают вещество, используемое для получения красного красителя – кармина, а также само это вещество. (вернуться)

5. Хинная корка (Cortex chinae, Cortex peruvianus) – получается из дикорастущих в Южной Америке и культивируемых в других странах деревьев и кустарников рода Cinchona семейства Rubiaceae, образуя с другими родственными видами этого рода отдел цинхоны. В прежнее время Южная Америка была единственной страной вывоза хинной корки.(вернуться)

6. Боэры (гол. Boers, бурс, крестьяне) – голландские колонисты в Капской земле, на восточной стороне Южной Африки, к которым присоединились переселившиеся французские гугеноты, усвоившие себе голландский язык. (вернуться)

7. Вакеро – испанское название западно-американских пастухов. (вернуться)

8. Луи Анри Буссенар (фр. Louis Henri Boussenard, 1847 – 1910) – французский писатель, автор приключенческой литературы. (вернуться)

9. Блокгауз (нем. Blockhaus – бревенчатый дом) – здесь: дом героя рассказа; фортификационное огневое сооружение, приспособленное для ведения кругового ружейного и артиллерийского огня и для проживания гарнизона. (вернуться)

10. Ремесленная улица – достоверно известно, что такая улица в Севастополе была. На картах города конца Х1Х-начала ХХ в.в. она обозначается как улица, проходившая по дну Одесского оврага, связанная Ремесленным переулком с ул. Одесской и выходящая на пл. Базарную. Это территория нынешнего Комсомольского парка и сквера напротив центрального рынка. Ул. Ремесленная исчезла в конце 50-х г.г. ХХ в. , когда Одесский овраг был засыпан. (вернуться)

11. Автор, во-первых, сообщает, что ему было 10 лет, следовательно, речь идет о 1890 г.; во-вторых, указывает время приезда зверинца – Святая неделя/май. В выпуске «Крымского вестника» от 1 апреля 1890 г. есть красочное рекламное объявление:
На Новосильской площади против Исторического бульвара
Ежедневно с 9 час утра до 10 час вечера
Большой зверинец и цирк В Андерлика
!!! Новость в первый раз еще не виданная!!!
Индийский слон «мис-Дженни» в каждом представлении будет ездить на велосипеде. В каждом представлении примут участие все четвероногие артисты, как-то:
Шотландский пони, обезьяны, пудели и козы, исполняющие наитруднейшие гимнастические упражнения: верховую езду и дрессировку высшей школы и комические веселые сцены. (СГГА. – м/п 392). (вернуться)

12. Пеккари, пекари – пе́кариевые (лат. Tayassuidae) – семейство нежвачных парнокопытных млекопитающих. Прежде причислялись к семейству свиней. От свиней пекари отличаются очень существенно и по ряду особенностей стоят ближе к жвачным копытным. (вернуться)

13. Каракатица – головоногий моллюск, которого иногда называют "хамелеоном моря", за его способность хорошей маскировки под цвет окружающей среды обитания. (вернуться)

14. Меценат – лицо, способствующее на добровольной и безвозмездной основе развитию науки и искусства, оказывающее им материальную помощь из личных средств.
Меценатство – покровительство развитию науки и искусства. (вернуться)

15. Там-там – традиционный музыкальный африканский инструмент.
Торба́н – украинский народный струнный щипковый музыкальный инструмент (30 – 40 струн), из семейства лютневых, родственен бандуре, от которой отличается наличием навязных ладов. (вернуться)
 
 
 
Сайт "К уроку литературы"   Санкт-Петербург    © 2007-2017     Недорезова М. Г.
Яндекс.Метрика
Используются технологии uCoz