Никола Буало-Депрео (1636-1711)

        ПОЭТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО*  

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Есть сочинители – их много среди нас, –
Что тешатся мечтой взобраться на Парнас;
Но, знайте, лишь тому, кто призван быть поэтом,
Чей гений озарен незримым горним светом,
Покорствует Пегас и внемлет Аполлон:
Ему дано взойти на неприступный склон.

О вы, кого манит успеха путь кремнистый,
В ком честолюбие зажгло огонь нечистый,
Вы не достигнете поэзии высот:
Не станет никогда поэтом стихоплет.
Не внемля голосу тщеславия пустого,
Проверьте ваш талант и трезво и сурово.

Природа щедрая, заботливая мать,
Умеет каждому талант особый дать:
Тот может всех затмить в колючей эпиграмме,
А этот – описать любви взаимной пламя;
Ракан своих Филид и пастушков поет,
Малерб* – высоких дел и подвигов полет.
Но иногда поэт, к себе не слишком строгий,
Предел свой перейдя, сбивается с дороги:
Так, у Фаре есть друг*, писавший до сих пор
На стенах кабачка в стихи одетый вздор;
Некстати осмелев, он петь желает ныне
Исход израильтян, их странствия в пустыне.
Ретиво гонится за Моисеем он, –
Чтоб кануть в бездну вод, как древний фараон.

Будь то в трагедии, в эклоге иль в балладе,
Но рифма не должна со смыслом жить в разладе;
Меж ними ссоры нет и не идет борьба:
Он – властелин ее, она – его раба.
Коль вы научитесь искать ее упорно,
На голос разума она придет покорно,
Охотно подчинясь привычному ярму,
Неся богатство в дар владыке своему.
Но чуть ей волю дать – восстанет против долга,
И разуму ловить ее придется долго.
Так пусть же будет смысл всего дороже вам,
Пусть блеск и красоту лишь он дает стихам!

Иной строчит стихи как бы охвачен бредом:
Ему порядок чужд и здравый смысл неведом –
Чудовищной строкой он доказать спешит,
Что думать так, как все, его душе претит.
Не следуйте ему. Оставим итальянцам*
Пустую мишуру с ее фальшивым глянцем.
Всего важнее смысл; но, чтоб к нему прийти,
Придется одолеть преграды на пути,
Намеченной тропы придерживаться строго:
Порой у разума всего одна дорога.

Нередко пишущий так в свой предмет влюблен*,
Что хочет показать его со всех сторон:
Похвалит красоту дворцового фасада;
Начнет меня водить по всем аллеям сада;
Вот башенка стоит, пленяет арка взгляд;
Сверкая золотом, балкончики висят;
На потолке лепном сочтет круги, овалы:
"Как много здесь гирлянд, какие астрагалы!" *
Десятка два страниц перелистав подряд,
Я жажду одного – покинуть этот сад.
Остерегайтесь же пустых перечислений,
Ненужных мелочей и длинных отступлений!
Излишество в стихах и плоско и смешно:
Мы им пресыщены, нас тяготит оно.
Не обуздав себя, поэт писать не может.

Спасаясь от грехов, он их порою множит.
У вас был вялый стих, теперь он режет слух;
Нет у меня прикрас, но я безмерно сух;
Один избег длиннот и ясности лишился;
Другой, чтоб не ползти, в туманных высях скрылся.

Хотите, чтобы вас читать любили мы?
Однообразия бегите, как чумы!
Тягуче гладкие, размеренные строки
На всех читателей наводят сон глубокий.
Поэт, что без конца бубнит унылый стих,
Себе поклонников не обретет меж них.

Как счастлив тот поэт, чей стих, живой и гибкий,
Умеет воплотить и слезы и улыбки.
Любовью окружен такой поэт у нас:
Барбен* его стихи распродает тотчас.
Бегите подлых слов и грубого уродства.
Пусть низкий слог хранит и строй и благородство.
Вначале всех привлек разнузданный бурлеск:*
У нас в новинку был его несносный треск.
Поэтом звался тот, кто был в остротах ловок.
Заговорил Парнас на языке торговок.
Всяк рифмовал как мог, не ведая препон,
И Табарену* стал подобен Аполлон.
Всех заразил недуг, опасный и тлетворный, –
Болел им буржуа, болел им и придворный,
За гения сходил ничтожнейший остряк,
И даже Ассуси* хвалил иной чудак.
Потом, пресыщенный сим вздором сумасбродным,
Его отринул двор с презрением холодным;
Он шутку отличил от шутовских гримас,
И лишь в провинции "Тифон" в ходу сейчас.
Возьмите образцом стихи Маро* с их блеском
И бойтесь запятнать поэзию бурлеском;
Пускай им тешится толпа зевак с Пон-Неф*.

Но пусть не служит вам примером и Бребеф*.
Поверьте, незачем в сраженье при Фарсале,
Чтоб "горы мертвых тел и раненых стенали".*
С изящной простотой ведите свой рассказ
И научитесь быть приятным без прикрас.

Своим читателям понравиться старайтесь.
О ритме помните, с размера не сбивайтесь;
На полустишия делите так ваш стих,
Чтоб смысл цезурою подчеркивался в них.

Вы приложить должны особое старанье,
Чтоб между гласными не допустить зиянья.

Созвучные слова сливайте в стройный хор:
Нам отвратителен согласных грубый спор.
Стихи, где мысли есть, но звуки ухо ранят,
Ни слушать, ни читать у нас никто не станет.

Когда во Франции из тьмы Парнас возник,
Царил там произвол, неудержим и дик.
Цезуру обойдя, стремились слов потоки...
Поэзией звались рифмованные строки!
Неловкий, грубый стих тех варварских времен
Впервые выравнял и прояснил Вильон.*
Из-под пера Маро, изяществом одеты,
Слетали весело баллады, триолеты;*
Рефреном правильным он мог в рондо блеснуть
И в рифмах показал поэтам новый путь.
Добиться захотел Ронсар* совсем иного,
Придумал правила, но все запутал снова.
Латынью, греческим он засорил язык
И все-таки похвал и почестей достиг.
Однако час настал – и поняли французы
Смешные стороны его ученой музы.
Свалившись с высоты, он превращен в ничто,
Примером послужив Депортам и Берто.

Но вот пришел Малерб и показал французам
Простой и стройный стих, во всем угодный музам,
Велел гармонии к ногам рассудка пасть
И, разместив слова, удвоил тем их власть.
Очистив наш язык от грубости и скверны,
Он вкус образовал взыскательный и верный,
За легкостью стиха внимательно следил
И перенос строки сурово запретил.
Его признали все; он до сих пор вожатый;
Любите стих его, отточенный и сжатый,
И ясность чистую всегда изящных строк,
И точные слова, и образцовый слог!
Неудивительно, что нас дремота клонит,
Когда невнятен смысл, когда во тьме он тонет;
От пустословия мы быстро устаем
И, книгу отложив, читать перестаем.

Иной в своих стихах так затемнит идею,
Что тусклой пеленой туман лежит над нею
И разума лучам его не разорвать, –
Обдумать надо мысль и лишь потом писать!
Пока неясно вам, что вы сказать хотите,
Простых и точных слов напрасно не ищите,
Но если замысел у вас в уме готов,
Все нужные слова придут на первый зов.

Законам языка покорствуйте, смиренны,
И твердо помните: для вас они священны.
Гармония стиха меня не привлечет,
Когда для уха чужд и странен оборот.
Иноязычных слов бегите, как заразы,
И стройте ясные и правильные фразы.
Язык должны вы знать: смешон тот рифмоплет,
Что по наитию строчить стихи начнет.

Пишите не спеша, наперекор приказам:
Чрезмерной быстроты не одобряет разум,
И торопливый слог нам говорит о том.
Что стихотворец наш не наделен умом.
Милее мне ручей, прозрачный и свободный,
Текущий медленно вдоль нивы плодородной,
Чем необузданный, разлившийся поток,
Чьи волны мутные с собою мчат песок.
Спешите медленно и, мужество утроя,
Отделывайте стих, не ведая покоя,
Шлифуйте, чистите, пока терпенье есть:
Добавьте две строки и вычеркните шесть.

Когда стихи кишат ошибками без счета,
В них блеск ума искать кому придет охота?
Поэт обдуманно все должен разместить,
Начало и конец в поток единый слить
И, подчинив слова своей бесспорной власти,
Искусно сочетать разрозненные части.
Не нужно обрывать событий плавный ход,
Пленяя нас на миг сверканием острот.

Вам страшен приговор общественного мненья?
Судите строже всех свои произведенья.
Пристало лишь глупцу себя хвалить всегда.

Просите у друзей сурового суда.
Прямая критика, придирки и нападки
Откроют вам глаза на ваши недостатки.
Заносчивая спесь поэту не к лицу,
И, друга слушая, не внемлите льстецу:
Он льстит, а за глаза чернит во мненье света.
Ищите не похвал, а умного совета!

Спешит вам угодить не в меру добрый друг:
Он славит каждый стих, возносит каждый звук
Все дивно удалось и все слова на месте;
Он плачет, он дрожит, он льет потоки лести,
И с ног сбивает вас похвал пустых волна, –
А истина всегда спокойна и скромна.

Тот настоящий друг среди толпы знакомых,
Кто, правды не боясь, укажет вам на промах,
Вниманье обратит на слабые стихи, –
Короче говоря, заметит все грехи.
Он строго побранит за пышную эмфазу,
Тут слово подчеркнет, там вычурную фразу;
Вот эта мысль темна, а этот оборот
В недоумение читателя введет...
Так будет говорить поэзии ревнитель.
Но несговорчивый, упрямый сочинитель
Свое творение оберегает так,
Как будто перед ним стоит не друг, а враг.
"Мне грубым кажется вот это выраженье".
Он тотчас же в ответ: "Молю о снисхожденье,
Не трогайте его". – "Растянут этот стих,
К тому же холоден". – "Он лучше всех других!" –
"Здесь фраза неясна и уточненья просит". –
"Но именно ее до неба превозносят!"
Что вы ни скажете, он сразу вступит в спор,
И остается все, как было до сих пор.
При этом он кричит, что вам внимает жадно,
И просит, чтоб его судили беспощадно...
Но это все слова, заученная лесть,
Уловка, чтобы вам свои стихи прочесть!
Довольный сам собой, идет он прочь в надежде,
Что пустит пыль в глаза наивному невежде, –
И вот в его сетях уже какой-то фат...
Невеждами наш век воистину богат!
У нас они кишат везде толпой нескромной –
У князя за столом, у герцога в приемной.
Ничтожнейший рифмач, придворный стихоплет,
Конечно, среди них поклонников найдет.
Чтоб кончить эту песнь, мы скажем в заключенье:
Глупец глупцу всегда внушает восхищенье.



ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Во всем подобная пленительной пастушке,
Резвящейся в полях и на лесной опушке
И украшающей волну своих кудрей
Убором из цветов, а не из янтарей,
Чужда Идиллия кичливости надменной.
Блистая прелестью изящной и смиренной,
Приятной простоты и скромности полна,
Напыщенных стихов не признает она,
Нам сердце веселит, ласкает наше ухо,
Высокопарностью не оскорбляя слуха.

Но видим часто мы, что рифмоплет иной
Бросает, осердясь, и флейту и гобой;
Среди Эклоги он трубу хватает в руки,
И оглашают луг воинственные звуки.
Спасаясь, Пан бежит укрыться в тростники
И нимфы прячутся, скользнув на дно реки.

Другой пятнает честь Эклоги благородной,
Вводя в свои стихи язык простонародный:
Лишенный прелести, крикливо-грубый слог
Не к небесам летит, а ползает у ног.
Порою чудится, что это тень Ронсара
На сельской дудочке наигрывает яро;
Не зная жалости, наш слух терзает он,
Стараясь превратить Филиду в Туанон.

Избегнуть крайностей умели без усилий
И эллин Феокрит и римлянин Вергилий,
Вы изучать должны и днем и ночью их:
Ведь сами музы им подсказывали стих.
Они научат вас, как, легкость соблюдая,
И чистоту храня, и в грубость не впадая,
Петь Флору и поля, Помону и сады,
Свирели, что в лугах звенят на все лады,
Любовь, ее восторг и сладкое мученье,
Нарцисса томного и Дафны превращенье, –
И вы докажете, что "консула порой
Достойны и поля, и луг, и лес густой",
Затем, что велика Эклоги скромной сила.
В одеждах траурных, потупя взор уныло,
Элегия, скорбя, над гробом слезы льет.
Не дерзок, но высок ее стиха полет.
Она рисует нам влюбленных смех, и слезы,
И радость, и печаль, и ревности угрозы;
Но лишь поэт, что сам любви изведал власть
Сумеет описать правдиво эту страсть.

Признаться, мне претят холодные поэты,
Что пишут о любви, любовью не согреты,
Притворно слезы льют, изображают страх
И, равнодушные, безумствуют в стихах.
Невыносимые ханжи и пустословы,
Они умеют петь лишь цепи да оковы,
Боготворить свой плен, страданья восхвалять
И деланностью чувств рассудок оскорблять.
Нет, были не смешны любви слова живые,
Что диктовал Амур Тибуллу в дни былые,
И безыскусственно его напев звучал,
Когда Овидия он песням обучал.
Элегия сильна лишь чувством непритворным.

Стремится Ода ввысь, к далеким кручам горным,
И там, дерзания и мужества полна,
С богами говорит как равная она;
Прокладывает путь в Олимпии атлетам
И победителя дарит своим приветом;
Ахилла в Илион бестрепетно ведет
Иль город на Эско с Людовиком берет;
Порой на берегу у речки говорливой
Кружится меж цветов пчелой трудолюбивой;
Рисует празднества, веселье и пиры,
Ириду милую и прелесть той игры,
Когда проказница бежит от поцелуя,
Чтоб сдаться под конец, притворно негодуя.
Пусть в Оде пламенной причудлив мысли ход,
Но этот хаос в ней – искусства зрелый плод.

Бегите рифмача, чей разум флегматичный
Готов и в страсть внести порядок педантичный:
Он битвы славные и подвиги поет,
Неделям и годам ведя уныло счет;
Попав к истории в печальную неволю,
Войска в своих стихах он не направит к Долю,
Пока не сломит Лилль и не возьмет Куртре.
Короче говоря, он сух, как Мезере.
Феб не вдохнул в него свой пламень лучезарный,
Вот, кстати, говорят, что этот бог коварный
В тот день, когда он был на стихоплетов зол,
Законы строгие Сонета изобрел.
Вначале, молвил он, должно быть два катрена;
Соединяют их две рифмы неизменно;
Двумя терцетами кончается Сонет:
Мысль завершенную хранит любой терцет.
В Сонете Аполлон завел порядок строгий:
Он указал размер и сосчитал все слоги,
В нем повторять слова поэтам запретил
И бледный, вялый стих сурово осудил.
Теперь гордится он работой не напрасной:
Поэму в сотни строк затмит Сонет прекрасный.
Но тщетно трудятся поэты много лет:
Сонетов множество, а феникса все нет.
Их груды у Гомбо, Менара и Мальвиля,
Но лишь немногие читателя пленили;
Мы знаем, что Серей колбасникам весь год
Сонеты Пеллетье на вес распродает.
Блистательный Сонет поэтам непокорен:
То тесен чересчур, то чересчур просторен.

Стих Эпиграммы сжат, но правила легки:
В ней иногда всего острота в две строки.
Словесная игра – плод итальянской музы.
Проведали о ней не так давно французы.
Приманка новая, нарядна, весела,
Скучающих повес совсем с ума свела.
Повсюду встреченный приветствием и лаской,
Уселся каламбур на высоте парнасской.
Сперва он покорил без боя Мадригал;
Потом к нему в силки гордец Сонет попал;
Ему открыла дверь Трагедия радушно,
И приняла его Элегия послушно;
Расцвечивал герой остротой монолог;
Любовник без нее пролить слезу не мог;
Печальный пастушок, гуляющий по лугу,
Не забывал острить, пеняя на подругу.
У слова был всегда двойной коварный лик.
Двусмысленности яд и в прозу к нам проник:
Оружьем грозным став судьи и богослова,
Разило вкривь и вкось двусмысленное слово.

Но разум, наконец, очнулся и прозрел:
Он из серьезных тем прогнать его велел,
Безвкусной пошлостью признав игру словами,
Ей место отведя в одной лишь Эпиграмме,
Однако, приказав, чтоб мысли глубина
Сквозь острословие и здесь была видна.
Всем по сердцу пришлись такие перемены,
Но при дворе еще остались тюрлюпены,
Несносные шуты, смешной и глупый сброд,
Защитники плохих, бессмысленных острот.
Пусть муза резвая пленяет нас порою
Веселой болтовней, словесною игрою,
Нежданной шуткою и бойкостью своей,
Но пусть хороший вкус не изменяет ей:
Зачем стремиться вам, чтоб Эпиграммы жало
Таило каламбур во что бы то ни стало?

В любой поэме есть особые черты,
Печать лишь ей одной присущей красоты:
Затейливостью рифм нам нравится Баллада,
Рондо – наивностью и простотою лада,
Изящный, искренний любовный Мадригал
Возвышенностью чувств сердца очаровал.

Не злобу, а добро стремясь посеять в мире,
Являет истина свой чистый лик в Сатире.
Луцилий первый ввел Сатиру в гордый Рим.
Он правду говорил согражданам своим
И отомстить сумел, пред сильным не робея,
Спесивцу богачу за честного плебея.
Гораций умерял веселым смехом гнев.
Пред ним глупец и фат дрожали, онемев:
Назвав по именам, он их навек ославил,
Стихосложения не нарушая правил.

Неясен, но глубок сатирик Персии Флакк:
Он мыслями богат и многословью враг.

В разящих, словно меч, сатирах Ювенала
Гипербола, ярясь, узды не признавала.
Стихами Ювенал язвит, бичует, жжет,
Но сколько блеска в них и подлинных красот!
Приказом возмущен Тиберия-тирана,
Он статую крушит жестокого Сеяна;
Рассказывает нам, как на владыки зов
Бежит в сенат толпа трепещущих льстецов;
Распутства гнусного нарисовав картину,
В объятья крючников бросает Мессалину...
И пламенен и жгуч его суровый стих.

Прилежный ученик наставников таких,
Сатиры острые писал Ренье отменно.
Звучал бы звонкий стих легко и современно,
Когда бы он – увы! – подчас не отдавал
Душком тех злачных мест, где наш поэт бывал,
Когда б созвучья слов, бесстыдных, непристойных,
Не оскорбляли слух читателей достойных.
К скабрезным вольностям латинский стих привык,
Но их с презрением отринул наш язык.
Коль мысль у вас вольна и образы игривы,
В стыдливые слова закутать их должны вы.
Тот, у кого в стихах циничный, пошлый слог,
Не может обличать распутство и порок.

Словами острыми всегда полна Сатира;
Их подхватил француз – насмешник и задира –
И создал Водевиль – куплетов бойкий рой.
Свободного ума рожденные игрой,
Они из уст в уста легко передаются,
Беззлобно дразнят нас и весело смеются.
Но пусть не вздумает бесстыдный рифмоплет
Избрать всевышнего мишенью для острот:
Шутник, которого безбожье подстрекает,
На Гревской площади печально путь кончает.
Для песен надобен изящный вкус и ум,
Но муза пьяная, подняв несносный шум,
Безжалостно поправ и здравый смысл и меру,
Готова диктовать куплеты и Линьеру.
Когда напишете стишок удачный вы,
Старайтесь не терять от счастья головы.
Иной бездарный шут, нас одарив куплетом,
Надменно мнит себя невесть каким поэтом;
Лишь сочинив сонет, он может опочить,
Проснувшись, он спешит экспромты настрочить...
Спасибо, если он, в неистовстве волненья,
Стремясь издать скорей свои произведенья.
Не просит, чтоб Нантейль украсил этот том
Портретом автора, и лирой, и венком!




ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Порою на холсте дракон иль мерзкий гад
Живыми красками приковывает взгляд,
И то, что в жизни нам казалось бы ужасным,
Под кистью мастера становится прекрасным.
Так, чтобы нас пленить, Трагедия в слезах
Ореста мрачного рисует скорбь и страх,
В пучину горестей Эдипа повергает
И, развлекая нас, рыданья исторгает.

Поэты, в чьей груди горит к театру страсть,
Хотите ль испытать над зрителями власть,
Хотите ли снискать Парижа одобренье
И сцене подарить высокое творенье,
Которое потом с подмостков не сойдет
И будет привлекать толпу из года в год?
Пускай огнем страстей исполненные строки
Тревожат, радуют, рождают слез потоки!
Но если доблестный и благородный пыл
Приятным ужасом сердца не захватил
И не посеял в них живого состраданья,
Напрасен был ваш труд и тщетны все старанья!
Не прозвучит хвала рассудочным стихам,
И аплодировать никто не станет вам;
Пустой риторики наш зритель не приемлет:
Он критикует вас иль равнодушно дремлет.
Найдите путь к сердцам: секрет успеха в том,
Чтоб зрителя увлечь взволнованным стихом.

Пусть вводит в действие легко, без напряженья
Завязки плавное, искусное движенье.
Как скучен тот актер, что тянет свой рассказ
И только путает и отвлекает нас!
Он словно ощупью вкруг темы главной бродит
И непробудный сон на зрителя наводит!
Уж лучше бы сказал он сразу, без затей:
– Меня зовут Орест иль, например, Атрей, –
Чем нескончаемым бессмысленным рассказом
Нам уши утомлять и возмущать наш разум.
Вы нас, не мешкая, должны в сюжет ввести.
Единство места в нем вам следует блюсти.
За Пиренеями рифмач, не зная лени,
Вгоняет тридцать лет в короткий день на сцене.
В начале юношей выходит к нам герой,
А под конец, глядишь, – он старец с бородой.
Но забывать нельзя, поэты, о рассудке:
Одно событие, вместившееся в сутки,
В едином месте пусть на сцене протечет;
Лишь в этом случае оно нас увлечет.

Невероятное растрогать неспособно.
Пусть правда выглядит всегда правдоподобно:
Мы холодны душой к нелепым чудесам,
И лишь возможное всегда по вкусу нам.
Не все события, да будет вам известно,
С подмостков зрителям показывать уместно:
Волнует зримое сильнее, чем рассказ,
Но то, что стерпит слух, порой не стерпит глаз.

Пусть напряжение доходит до предела
И разрешается потом легко и смело.
Довольны зрители, когда нежданный свет
Развязка быстрая бросает на сюжет,
Ошибки странные и тайны разъясняя
И непредвиденно события меняя
В далекой древности, груба и весела,
Народным празднеством Трагедия была:
В честь Вакха пели там, кружились и плясали,
Чтоб гроздья алые на лозах созревали,
И вместо пышного лаврового венца
Козел наградой был искусного певца.

Впервые Фёспид стал такие представленья
Возить и в города и в тихие селенья,
В телегу тряскую актеров посадил
И новым зрелищем народу угодил.

Двух действующих лиц Эсхил добавил к хору,
Пристойной маскою прикрыл лицо актеру,
И на котурнах он велел ему ходить,
Чтобы за действием мог зритель уследить.

Был жив еще Эсхил, когда Софокла гений
Еще усилил блеск и пышность представлений
И властно в действие старинный хор вовлек.
Софокл отшлифовал неровный, грубый слог
И так вознес театр, что для дерзаний Рима
Такая высота была недостижима.
Театр французами был прежде осужден:
Казался в старину мирским соблазном он.
В Париже будто бы устроили впервые
Такое зрелище паломники простые,
Изображавшие, в наивности своей,
И бога, и святых, и скопище чертей.
Но разум, разорвав невежества покровы,
Сих проповедников изгнать велел сурово,
Кощунством объявив их богомольный бред.
На сцене ожили герои древних лет,
Но масок нет на них, и скрипкой мелодичной
Сменился мощный хор трагедии античной.

Источник счастья, мук, сердечных жгучих ран,
Любовь забрала в плен и сцену и роман.
Изобразив ее продуманно и здраво,
Пути ко всем сердцам найдете без труда вы.
Итак, пусть ваш герой горит любви огнем,
Но пусть не будет он жеманным пастушком!
Ахилл не мог любить как Тирсис и Филена,
И вовсе не был Кир похож на Артамена!
Любовь, томимую сознанием вины,
Представить слабостью вы зрителям должны.
Герой, в ком мелко все, лишь для романа годен.
Пусть будет он у вас отважен, благороден,
Но все ж без слабостей он никому не мил:
Нам дорог вспыльчивый, стремительный Ахилл;
Он плачет от обид – нелишняя подробность,
Чтоб мы поверили в его правдоподобность;
Нрав Агамемнона высокомерен, горд;
Эней благочестив и в вере предков тверд.
Герою своему искусно сохраните
Черты характера среди любых событий.
Его страну и век должны вы изучать:
Они на каждого кладут свою печать.

Примеру "Клелии" вам следовать не гоже:
Париж и древний Рим между собой не схожи.
Герои древности пусть облик свой хранят:
Не волокита Брут, Катон не мелкий фат.
Несообразности с романом неразлучны,
И мы приемлем их – лишь были бы нескучны!
Здесь показался бы смешным суровый суд.
Но строгой логики от вас в театре ждут:
В нем властвует закон, взыскательный и жесткий.
Вы новое лицо ведете на подмостки?
Пусть будет тщательно продуман ваш герой,
Пусть остается он всегда самим собой!

Рисуют иногда тщеславные поэты
Не действующих лиц, а лишь свои портреты.
Гасконцу кажется родной Гасконью свет,
И Юба говорит точь-в-точь как Кальпренед.

Но мудрой щедростью природы всемогущей
Был каждой страсти дан язык, лишь ей присущий:
Высокомерен гнев, в словах несдержан он,
А речь уныния прерывиста, как стон.

Среди горящих стен и кровель Илиона
Мы от Гекубы ждем не пышных слов, а стона.
Зачем ей говорить о том, в какой стране
Суровый Танаис к эвксинской льнет волне?
Надутых, громких фраз бессмысленным набором
Кичится тот, кто сам пленен подобным вздором.
Вы искренно должны печаль передавать;
Чтоб я растрогался, вам нужно зарыдать;
А красноречие, в котором чувство тонет,
Напрасно прозвучит и зрителей не тронет.

Для сцены сочинять – неблагодарный труд:
Там сотни знатоков своей добычи ждут.
Им трудно угодить: придирчивы, суровы,
Ошикать автора они всегда готовы.
Кто заплатил за вход, тот право приобрел
Твердить, что автор – шут, невежда и осел.
Чтобы понравиться ценителям надменным,
Поэт обязан быть и гордым и смиренным,
Высоких помыслов показывать полет,
Изображать любовь, надежду, скорби гнет,
Писать отточенно, изящно, вдохновенно,
Порою глубоко, порою дерзновенно
И шлифовать стихи, чтобы в умах свой след
Они оставили на много дней и лет.
Вот в чем Трагедии высокая идея.

Еще возвышенней, прекрасней Эпопея.
Она торжественно и медленно течет,
На мифе зиждется и вымыслом живет.
Чтоб нас очаровать, нет выдумке предела.
Все обретает в ней рассудок, душу, тело:
В Венере красота навек воплощена;
В Минерве – ясный ум и мыслей глубина;
Предвестник ливня, гром раскатисто-гремучий
Рожден Юпитером, а не грозовой тучей;
Вздымает к небесам и пенит гребни волн
Не ветер, а Нептун, угрюмой злобы полн;
Не эхо – звук пустой – звенит, призывам вторя, –

То по Нарциссу плач подъемлет нимфа в горе.
Прекрасных вымыслов плетя искусно нить,
Эпический поэт их может оживить
И, стройность им придав, украсить своевольно:
Невянущих цветов вокруг него довольно.
Узнай мы, что Эней застигнут бурей был
И ветер к Африке его суда прибил,
Ответили бы мы: "Чудесного здесь мало,
Судьба со смертными еще не так играла!"
Но вот мы узнаем, что Трои сыновей
Юнона не щадит и средь морских зыбей;
Что из Италии, покорствуя богине,
Эол их гонит вдаль по яростной пучине;
Что поднимается Нептун из бездны вод
И снова тишина на море настает, –
И мы волнуемся, печалимся, жалеем,
И грустно под конец расстаться нам с Энеем.
Без этих вымыслов поэзия мертва,
Бессильно никнет стих, едва ползут слова,
Поэт становится оратором холодным,
Сухим историком, докучным и бесплодным.

Неправы те из нас, кто гонит из стихов
Мифологических героев и богов,
Считая правильным, разумным и приличным,
Чтоб уподобился господь богам античным.
Они читателей все время тащат в ад,
Где Люцифер царит и демоны кишат...
Им, видно, невдомек, что таинства Христовы
Чуждаются прикрас и вымысла пустого
И что писание, в сердца вселяя страх,
Повелевает нам лишь каяться в грехах!
И так, благодаря их ревностным стараньям,
Само евангелье становится преданьем!
Зачем изображать прилежно сатану,
Что с провидением всегда ведет войну
И, бросив тень свою на путь героя славный,
С творцом вступает в спор, как будто с равным равный?

Я знаю, что в пример мне Тассо приведут.
Критиковать его я не намерен тут,
Но даже если впрямь достоин Тассо лести,
Своей Италии он не принес бы чести,
Когда б его герой с греховного пути
Все время сатану старался увести,
Когда бы иногда не разгоняли скуки
Ринальдо и Танкред, их радости и муки.

Конечно, тот поэт, что христиан поет,
Не должен сохранять язычества налет,
Но требовать, чтоб мы, как вредную причуду,
Всю мифологию изгнали отовсюду;
Чтоб нищих и владык Харон в своем челне
Не смел перевозить по стиксовой волне;
Чтобы лишился Пан пленительной свирели,
А парки – веретен, и ножниц, и кудели, –
Нет, это ханжество, пустой и вздорный бред,
Который нанесет поэзии лишь вред!
Им кажется грехом в картине иль поэме
Изображать войну в блестящем медном шлеме,
Фемиду строгую, несущую весы,
И Время, что бежит, держа в руке часы!
Они – лишь дайте власть – объявят всем поэтам,
Что аллегория отныне под запретом!
Ну что же! Этот вздор святошам отдадим,
А сами, не страшась, пойдем путем своим:
Пусть любит вымыслы и мифы наша лира, –
Из бога истины мы не творим кумира.

Преданья древности исполнены красот.
Сама поэзия там в именах живет
Энея, Гектора, Елены и Париса,
Ахилла, Нестора, Ореста и Улисса.
Нет, не допустит тот, в ком жив еще талант,
Чтобы в поэме стал героем – Хильдебрант!
Такого имени скрежещущие звуки
Не могут не нагнать недоуменной скуки.

Чтоб вас венчали мы восторженной хвалой,
Нас должен волновать и трогать ваш герой.
От недостойных чувств пусть будет он свободен
И даже в слабостях могуч и благороден!
Великие дела он должен совершать
Подобно Цезарю, Людовику под стать,
Но не как Полиник и брат его, предатель:
Не любит низости взыскательный читатель.

Нельзя событьями перегружать сюжет:
Когда Ахилла гнев Гомером был воспет,
Заполнил этот гнев великую поэму.
Порой излишество лишь обедняет тему.
Пусть будет слог у вас в повествованье сжат,
А в описаниях и пышен и богат:
Великолепия достигнуть в них старайтесь,
До пошлых мелочей нигде не опускайтесь.
Примите мой совет: поэту не к лицу
В чем-либо подражать бездарному глупцу,
Что рассказал, как шли меж водных стен евреи,
А рыбы замерли, из окон вслед глазея.
Зачем описывать, как, вдруг завидев мать,
Ребенок к ней бежит, чтоб камешек отдать?
Такие мелочи в забвенье быстро канут.

Ваш труд не должен быть отрывист иль растянут,
Пусть начинается без хвастовства рассказ.
Пегаса оседлав, не оглушайте нас,
На лад торжественный заранее настроив:
"Я ныне буду петь героя из героев!"
Что можно подарить, так много обещав?
Гора рождает мышь, поэт "Эпистол" прав.
Насколько же сильней тот римлянин прельщает,
Который ничего сперва не обещает
И просто говорит: "Воспеты битвы мной
И муж, что верен был богам страны родной.
Покинув Фригию, он по морям скитался,
Приплыл в Авзонию и там навек остался".
Он гармоничен, прост, он не гремит, как гром,
И малое сулит, чтоб много дать потом.
Терпение – и он вам чудеса покажет,
Грядущую судьбу латинянам предскажет,
Опишет Ахерон, Элизиум теней,
Где узрит цезарей трепещущий Эней.

Пусть гармоничное, изящное творенье
Богатством образов дарует наслажденье.
С величьем вы должны приятность сочетать:
Витиеватый слог невмоготу читать.
Милей мне Ариост, проказник сумасбродный,
Чем сумрачный рифмач, унылый и холодный,
Готовый осудить, как самый страшный грех,
Лукавое словцо или веселый смех.

Должно быть, потому так любим мы Гомера,
Что пояс красоты ему дала Венера.
В его творениях сокрыт бесценный клад:
Они для всех веков как бы родник услад.
Он, словно чародей, все в перлы превращает,
И вечно радует, и вечно восхищает.
Одушевление в его стихах живет,
И мы не сыщем в них назойливых длиннот.
Хотя в сюжете нет докучного порядка,
Он развивается естественно и гладко,
Течет, как чистая, спокойная река.
Все попадает в цель – и слово и строка.
Любите искренне Гомера труд высокий,
И он вам преподаст бесценные уроки.

Поэму стройную, чей гармоничен ход,
Не прихоть легкая, не случай создает,
А прилежание и целой жизни опыт:
То голос мастера, не подмастерья шепот.
Но иногда поэт, незрелый ученик,
В ком вдохновение зажглось на краткий миг,
Трубит ретиво в рог могучей эпопеи,
В заносчивых мечтах под небесами рея;
Пришпоренный Пегас, услышав странный шум,
То еле тащится, то скачет наобум.
Без должной помощи труда и размышленья
Не долго проживет поэта вдохновенье.
Читатели бранят его наперебой,
Но стихотворец наш любуется собой,
И, в ослеплении спесивом и упрямом,
Он сам себе кадит восторга фимиамом.
Он говорит: "Гомер нам оскорбляет слух.
Вергилий устарел; он холоден и сух".
Чуть кто-нибудь в ответ подъемлет голос громкий,
Он тотчас же кричит: «Рассудят нас потомки!»,
Хотя при этом ждет, что – дайте только срок –
Все современники сплетут ему венок.
А труд его меж тем, покрытый пыли слоем,
У продавца лежит, никем не беспокоим.
Ну что ж, пускай себе в забвении лежит:
Нам к теме прерванной вернуться надлежит.

Была Комедия с ее веселым смехом
В Афинах рождена Трагедии успехом.
В ней грек язвительный, шутник и зубоскал,
Врагов насмешками, как стрелами, сражал.
Умело наносить бесстыдное злоречье
И чести и уму тяжелые увечья.
Прославленный поэт снискал себе почет,
Черня достоинства потоком злых острот;
Он в «Облаках» своих изобразил Сократа,
И гикала толпа, слепа и бесновата.
Но издевательствам положен был предел:
Был выпущен указ, который повелел
Не называть имен – и прекратить наветы.
Отныне клеветать уж не могли поэты.
В Афинах зазвучал Менандра легкий смех.
Он стал для зрителей источником утех,
И, умудренная, постигла вся Эллада,
Что нужно поучать без желчи и без яда.
Менандр искусно мог нарисовать портрет,
Не дав ему при том особенных примет.
Смеясь над фатовством и над его уродством,
Не оскорблялся фат живым с собою сходством;
Скупец, что послужил Менандру образцом,
До колик хохотал в театре над скупцом.

Коль вы прославиться в Комедии хотите,
Себе в наставницы природу изберите.
Поэт, что глубоко познал людей сердца
И в тайны их проник до самого конца,
Что понял чудака, и мота, и ленивца,
И фата глупого, и старого ревнивца,
Сумеет их для нас на сцене сотворить,
Заставив действовать, лукавить, говорить.
Пусть эти образы воскреснут перед нами,
Пленяя простотой и яркими тонами.
Природа, от своих бесчисленных щедрот,
Особые черты всем людям раздает,
Но подмечает их по взгляду, по движеньям
Лишь тот, кто наделен поэта острым зреньем.
Нас времени рука меняет день за днем,
И старец не похож на юношу ни в чем.

Юнец неукротим: он безрассуден, страстен,
Порочным прихотям и склонностям подвластен,
К нравоученьям глух и жаден до утех;
Его манят мечты и привлекает грех.

Почтенный, зрелый муж совсем иным тревожим:
Он ловок и хитер, умеет льстить вельможам,
Всегда старается заглядывать вперед,
Чтоб оградить себя в грядущем от забот.

Расслабленный старик от скупости сгорает.
Не в силах расточать, он жадно собирает,
В делах и замыслах расчетливость хранит,
Возносит прошлый век, а нынешний бранит,
И, так как с ним давно утехи незнакомы,
На них усердно шлет и молнии и громы.

Героя каждого обдумайте язык,
Чтобы отличен был от юноши старик.

Узнайте горожан, придворных изучите;
Меж них старательно характеры ищите.

Присматривался к ним внимательно Мольер;
Искусства высшего он дал бы нам пример,
Когда б, в стремлении к народу подольститься,
Порой гримасами не искажал он лица,
Постыдным шутовством веселья не губил.
С Теренцием – увы! – он Табарена слил!
Не узнаю в мешке, где скрыт Скапен лукавый,
Того, чей «Мизантроп» увенчан громкой славой.
Уныния и слез смешное вечный враг.
С ним тон трагический несовместим никак,
Но унизительно Комедии серьезной
Толпу увеселять остротою скабрезной.
В Комедии нельзя разнузданно шутить,
Нельзя запутывать живой интриги нить,
Нельзя от замысла неловко отвлекаться
И мыслью в пустоте все время растекаться.
Порой пусть будет прост, порой – высок язык,
Пусть шутками стихи сверкают каждый миг,
Пусть будут связаны между собой все части,
И пусть сплетаются в клубок искусный страсти!
Природе вы должны быть верными во всем,
Не оскорбляя нас нелепым шутовством.
Пример Теренция тут очень помогает;
Вы сцену помните: сынка отец ругает
За безрассудную – на взгляд отца – любовь,
А сын, все выслушав, бежит к любимой вновь.
Пред нами не портрет, не образ приближенный,
А подлинный отец и подлинный влюбленный.

Комический поэт, что разумом ведом,
Хранит изящный вкус и здравый смысл в смешном.
Он уважения и похвалы достоин.
Но плоский острослов, который непристоен
И шутки пошлые твердить не устает,
К зевакам на Пон-Неф пускай себе идет:
Он будет награжден достойно за старанья,
У слуг подвыпивших сорвав рукоплесканья.



ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Жил во Флоренции когда-то некий врач –
Прославленный хвастун и всех больных палач.
С чумою у врача большое было сходство:
Тут он обрек детей на раннее сиротство,
А там из-за него оплакал брата брат.
Не перечесть – увы! – безвременных утрат.
В плеврит он превращал простуды легкий случай,
Мигрень – в безумие и приступы падучей.
Но он из города убрался наконец,
И пригласил его как гостя в свой дворец
Давнишний пациент, случайно пощаженный, –
Аббат, поклонник муз и в зодчество влюбленный.
Вдруг лекарь проявил и знания и жар.
Входил он в тонкости, ну прямо как Мансар:
Нет, недоволен он задуманным фасадом;
К тому же, павильон построил бы он рядом,
А эту лестницу чуть сдвинул бы назад.
И каменщика тут зовет к себе аббат.
Тот, выслушав, готов последовать совету.
А так как мне пора закончить сказку эту,
Я расскажу о том, что сделал медик наш:
Он в лавке приобрел линейку, карандаш,
Галена тяжкий труд навек оставил прочим
И, недостойный врач, стал превосходным зодчим.

Отсюда будет вам легко мораль извлечь:
Коль в этом ваш талант, вам лучше булки печь;
Куда почтеннее подобная работа,
Чем бесполезный труд плохого стихоплета!
Тем, кто умеет печь, иль строить дом, иль шить,
Не обязательно на первом месте быть,
И лишь в поэзии – мы к этому и клоним –
Посредственность всегда бездарности синоним.
Холодный рифмоплет – всегда дурной поэт.
Пеншен иль Буайе – меж них различий нет.
Не станем мы читать Рампаля, Менардьера,
Маньона, дю Суэ, Корбена, Ламорльера.
Шут болтовней своей хоть рассмешит подчас,
Холодный же рифмач замучит скукой нас.
Смех Бержерака мне приятней и милее
Мотена ледяной, снотворной ахинеи.

Вы верить не должны тем льстивым похвалам,
Что рой поклонников возносит шумно вам,
Крича: "Какой восторг! Он гений прирожденный!"
Порой случается, что стих произнесенный
Нам нравится на слух; но лишь его прочтем,
Как сотни промахов мы сразу видим в нем.
Я приведу пример: Гомбо у нас хвалили,
А нынче в лавке он лежит под слоем пыли.

Чужие мнения старайтесь собирать:
Ведь может даже фат совет разумный дать.
Но если невзначай к вам снидет вдохновенье,
Не торопитесь всем читать свое творенье.
Не нужно подражать нелепому глупцу,
Своих плохих стихов ретивому чтецу,
Который с рвением, на бешенство похожим,
Их декламирует испуганным прохожим;
Чтоб от него спастись, они вбегают в храм,
Но муза дерзкая их не щадит и там.
Я повторяю вновь: прислушивайтесь чутко
К достойным доводам и знанья и рассудка,
А суд невежества пускай вас не страшит.

Бывает, что глупец, приняв ученый вид,
Разносит невпопад прекрасные творенья
За смелость образа и яркость выраженья.
Напрасно стали бы вы отвечать ему:
Все доводы презрев, не внемля ничему,
Он, в самомнении незрячем и кичливом,
Себя ценителем считает прозорливым.
Его советами вам лучше пренебречь,
Иначе ваш корабль даст неизбежно течь.

Ваш критик должен быть разумным, благородным,
Глубоко сведущим, от зависти свободным:
Те промахи тогда он сможет уловить,
Что даже от себя вы попытались скрыть.
Он сразу разрешит смешные заблужденья,
Вернет уверенность, рассеет все сомненья
И разъяснит потом, что творческий порыв,
Душою овладев и разум окрылив,
Оковы правил сняв решительно и смело,
Умеет расширять поэзии пределы.
Но критиков таких у нас почти что нет;
Порою пишет вздор известнейший поэт:
Стихами отличась, он критикует рьяно,
Хоть от Вергилия не отличит Лукана.

Хотите ли, чтоб вас вполне одобрил свет?
Я преподать могу вам дружеский совет:
Учите мудрости в стихе живом и внятном,
Умея сочетать полезное с приятным.
Пустячных выдумок читатели бегут
И пищи для ума от развлеченья ждут.

Пускай ваш труд хранит печать души прекрасной,
Порочным помыслам и грязи непричастной:
Сурового суда заслуживает тот,
Кто нравственность и честь постыдно предает,
Рисуя нам разврат заманчивым и милым.

Но я не протяну руки ханжам постылым,
Чей неотвязный рой по глупости готов
Любовь совсем изгнать из прозы и стихов,
Чтобы отдать во власть несносной скуке сцену.
Поносят за соблазн Родриго и Химену,
Но грязных помыслов не может вызвать в нас
О заблужденьях чувств возвышенный рассказ!
Я осуждаю грех пленительной Дидоны,
Хотя меня до слез ее волнуют стоны.

Кто пишет высоко и чисто о любви,
Не вызывает тот волнения в крови,
Преступных, пагубных желаний в нас не будит.
Так пусть всего милей вам добродетель будет!
Ведь даже если ум и ясен и глубок,
Испорченность души всегда видна меж строк.

Бегите зависти, что сердце злобно гложет.
Талантливый поэт завидовать не может
И эту страсть к себе не пустит на порог.
Посредственных умов постыднейший порок,
Противница всего, что в мире даровито,
Она в кругу вельмож злословит ядовито,
Старается, пыхтя, повыше ростом стать
И гения чернит, чтобы с собой сравнять.
Мы этой низостью пятнать себя не будем
И, к почестям стремясь, о чести не забудем.

Вы не должны в стихи зарыться с головой:
Поэт не книжный червь, он – человек живой.
Умея нас пленять в стихах своих талантом,
Умейте в обществе не быть смешным педантом.

Воспитанники муз! Пусть вас к себе влечет
Не золотой телец, а слава и почет.
Когда вы пишете и долго и упорно,
Доходы получать потом вам не зазорно,
Но как противен мне и ненавистен тот,
Кто, к славе охладев, одной наживы ждет!
Камену он служить издателю заставил
И вдохновение корыстью обесславил.

Когда, не зная слов, наш разум крепко спал
Когда законов он еще не издавал,
Разъединенные, скитаясь по дубравам,
Людские племена считали силу правом,
И безнаказанно, не ведая тревог,
В то время человек убить другого мог.
Но вот пришла пора, и слово зазвучало,
Законам положив прекрасное начало,
Затерянных в лесах людей соединив,
Построив города среди цветущих нив,
Искусно возведя мосты и укрепленья
И наказанием осилив преступленья.
И этим, говорят, обязан мир стихам!
Должно быть, потому гласят преданья нам,
Что тигры Фракии смирялись и, робея,
Ложились возле ног поющего Орфея,
Что стены Фив росли под мелодичный звон,
Когда наигрывал на лире Амфион.
Да, дивные дела стихам на долю пали!
В стихах оракулы грядущее вещали,
И жрец трепещущий толпе, склоненной в прах,
Суровый Феба суд передавал в стихах.
Героев древних лет Гомер навек прославил
И к дивным подвигам сердца людей направил,
А Гесиод учил возделывать поля,
Чтобы рождала хлеб ленивая земля.
Так голос мудрости звучал в словах поэтов,
И люди слушались ее благих советов,
Что сладкозвучием приковывали слух,
Потом лились в сердца и покоряли дух.
За неусыпную заботливость опеки
Боготворили муз по всей Элладе греки
И храмы стройные в их воздвигали честь,
Дабы на пользу всем могли искусства цвесть.
Но век иной настал, печальный и голодный,
И утерял Парнас свой облик благородный.
Свирепая корысть – пороков грязных мать –
На души и стихи поставила печать,
И речи лживые для выгоды слагала,
И беззастенчиво словами торговала.

Вы презирать должны столь низменную страсть.
Но если золото взяло над вами власть,
Пермесскою волной прельщаться вам не стоит:
На берегах иных свой дом богатство строит.
Певцам и воинам дарует Аполлон
Лишь лавры да подчас бессмертие имен.

Мне станут возражать, что даже музе нужен
И завтрак, и обед, и, между прочим, ужин,
А если натощак поэт перо берет,
Подводит с голоду несчастному живот,
Не мил ему Парнас и дела нет до Граций.
Когда узрел Менад, был сыт и пьян Гораций;
В отличье от Кольте, желая съесть обед,
Он не был принужден скорей строчить сонет...
Согласен; но сказать при этом я обязан,
Что нищете такой к нам путь почти заказан.
Чего страшитесь вы, когда у нас поэт
Светилом-королем обласкан и согрет,
Когда властителя вниманье и щедроты
Довольство вносят в дом и гонят прочь заботы?
Пускай питомцы муз ему хвалы поют!
Он вдохновляет их на плодотворный труд.
Пускай, зажженный им, Корнель душой воспрянет
И, силу обретя, Корнелем "Сида" станет!
Пускай его черты божественный Расин
Запечатлеет нам во множестве картин!
Пускай слетается рой эпиграмм блестящий!
Пускай эклогами Сегре пленяет чащи!
Пускай о нем одном те песни говорят,
Что так изысканно слагает Бенсерад!
Но кто напишет нам вторую "Энеиду"
И, поспешив на Рейн вслед новому Алкиду,
Так передаст в стихах деяний чудеса,
Чтоб с места сдвинулись и скалы и леса?
Кто нам изобразит, как, в страхе и смятенье,
Батавы стали звать на помощь наводненье?
Кто Маастрихтский бой искусно воспоет,
Где мертвые полки зрел ясный небосвод?
А между тем, пока я венценосца славил,
К горам Альпийским он свой быстрый шаг направил
Покорствует Сален, и Доль во прах склонен,
Меж рушащихся скал дымится Безансон...
Где смелые мужи, которые хотели
Закрыть потоку путь к его далекой цели?
В испуге трепетном теперь бежит их рать,
Гордясь, что встречи с ним сумели избежать.
Как много взорванных и срытых укреплений!
Как много подвигов, достойных восхвалений!

Поэты, чтоб воспеть как подобает их,
С особым тщанием выковывайте стих!

А я, кто до сих пор был предан лишь сатире,
Не смея подходить к трубе и звонкой лире,
Я тоже буду там, и голос мой и взгляд
На поле доблестном вас воодушевят;
Я вам перескажу Горация советы,
Полученные мной в мои младые лета,
И разожгу огонь у каждого в груди,
И лавры покажу, что ждут вас впереди.
Но не посетуйте, коль, рвением пылая
И помощь оказать от всей души желая,
Я строго отделю от золота песок
И буду в критике неумолимо строг:
Придира и брюзга, люблю бранить, не скрою,
Хотя в своих стихах и сам грешу порою!

Портрет Никола Буало-Депрео работы художника Г.Риго, 1704 г.
Начало первой песни "Поэтического искусства" Буало. Издание 1674 г.
Источник: Буало. Поэтическое искусство. – М., 1958. Перевод А.Л Линецкой. Стр. 54-106.
 

* Поэма-трактат в четырёх песнях "Поэтическое искусство" (фр. "L’art poétique") – представляет собой подведение итогов эстетики классицизма.
 
Примечания:

1. Малерб, Франсуа (1555–1628) – лирический поэт, сыгравший важную роль в становлении принципов классической поэтики и очищении французского языка от диалектизмов, "ученых" слов латинского и греческого происхождения и архаизмов. Ниже Буало подробно останавливается на заслугах Малерба в области поэтического мастерства, в частности метрики. В цитируемых стихах речь идет о Малербе как об авторе од, в отличие от его ученика Ракана (1589–1670), прославившегося своими пасторалями.

2. Так, у Фаре есть друг... – Подразумевается поэт Сент-Аман, типичный представитель литературной богемы того временя, автор эпической поэмы на библейский сюжет "Спасенный Моисей" (1653), о которой Буало подробнее говорит в песни третьей. Здесь он намекает на сомнительную репутацию, которой пользовались Сент-Аман и его друг – второстепенный поэт Фаре.

3. Оставим итальянцам... – Буало имеет в виду "маринизм" – направление в итальянской поэзии начала XVII в., уделявшее преимущественное внимание внешней форме. Его зачинатель поэт Марино (1569–1625) был чрезвычайно популярен во французских аристократических салонах первой половины XVII в. и оказал большое влияние на прециозную поэзию.

4. Нередко пишущий так в свой предмет влюблен... – Имеется в виду драматург и поэт Жорж Скюдери, брат известной романистки. В его эпической поэме на средневековый сюжет "Аларих, или Падение Рима" (1664): описание дворца занимает пятьсот стихов, один из которых Буало иронически цитирует ниже.

5. Астрагалы – украшения, заканчивающие верхнюю часть колонны.

6. Барбен – парижский книгопродавец того времени.

7. Вначале всех привлек разнузданный бурлеск... – Блестящим автором бурлескных произведений был Поль Скаррон (1610–1660). В его поэмах "Тифон, или Война гигантов" и "Вергилий наизнанку" античные боги и герои говорят нарочито сниженным, грубым языком, насыщенным натуралистическими бытовыми деталями. Жанру бурлеска Буало пытался противопоставить ироикомическую поэму "Налой", повествующую в высоком эпическом стиле о ничтожных бытовых фактах. Вопреки цитируемым строкам, бурлескный жанр надолго приобрел широкую популярность во Франции и за ее пределами. Одним из наиболее поздних образцов этого жанра является "Перелицованная Энеида" украинского поэта Котляревского (написана между 1794–1833 гг.)

8. Табарен – известный в то время балаганный фарсовый актер в труппе странствующего шарлатана Мондора.

9. Л'Ассуси (1604–1674) – автор бурлескных поэм в духе Скаррона ("Веселый Овидий", "Суд Париса" и другие).

10. Возьмите образцом стихи Маро... – Клеман Маро (1496–1544) – выдающийся французский лирик эпохи Возрождения, автор по преимуществу "малых форм": баллад, эпиграмм, рондо и т. п. В своей поэзии воспевал чувственные радости жизни, высмеивал притворный аскетизм монахов. Снисходительное одобрение Буало относится главным образом к внешней форме стихов Маро, которым он не придает серьезного значения.

11. Пон-Неф – Новый мост в Париже. Славился своими балаганами, театрами марионеток и прочими "плебейскими", с точки зрения Буало, увеселениями (см. песнь третью)

12. Бребеф (1618–1661) – лирический и эпический поэт. Его вольный перевод поэмы "Фарсалия" римского поэта Лукана ( I в. н. э.) заслужил высокую оценку Корнеля. Буало критикует Бребефа за напыщенный тон и злоупотребление гиперболами, характерное, впрочем, и для латинского подлинника (в связи с этим см. прим. к песни четвертой)

13. ..."горы мертвых тел и раненых стенали" – цитата из "Фарсалии".

14. Вильон, Франсуа (1431–1463?) – крупнейший французский лирик конца средневековья. Несмотря на противоположность своих эстетических принципов поэтике Вильона, Буало отдает должное его таланту.

15. Баллады, триолеты, рондо – мелкие лирические жанры, характеризующиеся замысловатой строфикой и системой рифм.

16. Ронсар, Пьер (1524–1585) – самый выдающийся лирик французского Возрождения, возглавлявший группу поэтов под названием "Плеяда"; наиболее полно во французской поэзии отразил гуманистический идеал гармоничной человеческой личности, жизнерадостное и многогранное восприятие жизни, характерное для мироощущения эпохи Возрождения. Восторженный поклонник греческой и римской лирики, формы которой он пытался насаждать во французской поэзии. Стремился обогатить французский язык использованием диалектизмов и "ученых" слов. Эти языковые новшества были отвергнуты всей классической школой, начиная с Малерба. Резко отрицательная оценка Ронсара особенно бросается в глаза на фоне снисходительно-сочувственных суждений Буало о более ранних поэтах – Вильоне и Маро.

Депорт, Филипп (1546–1606) – придворный поэт, эпигон Ронсара и итальянской поэзии эпохи Возрождения. В своих поверхностных и манерных стихах отдал дань модному увлечению острословием, так же как и его ученик и подражатель Берто Жан (1552–1611).

И перенос строки сурово запретил. – Перенос (фр. enjambement ) – несовпадение конца предложения (или его законченной части) с концом стиха, недопустимое в классической поэтике. Перенос вносит в стихи более реалистическую, разговорную струю, приближая их к обычной прозаической речи. Не случайно поэтому французские романтики в борьбе с канонами классицизма широко пользовались в своих стихах приемом переноса. В русской поэзии он особенно часто встречается в "Медном всаднике".

...смешон тот рифмоплет... – Имеется в виду Демаре де Сен-Сорлен (1595–1676) – автор "христианской эпопеи" "Хлодвиг" (1657). Демаре, ставший на старости лет воинствующим католиком иезуитского толка неоднократно подвергался насмешкам Буало (см. прим. к песни третьей). В следующей строке содержится намек на хвастливое заявление Демаре, будто последние песни его поэмы написаны им по наитию свыше.

Пишите не спеша... – намек на Скюдери, всегда ссылавшегося на срочный заказ, чтобы оправдать поспешность, с которой он работал. Этим современным примером Буало иллюстрирует общее положение, заимствованное им из "Науки поэзии" Горация.

Спешите медленно... – дословный перевод латинской поговорки "festina lente", которую цитирует Гораций в своей поэме.

Спешит вам угодить... и след. – меткая сатирическая зарисовка, свидетельствующая о писательском мастерстве Буало. Перекликается по теме со знаменитой сценой с сонетом из "Мизантропа" Мольера (д. I , явл. 2), а может быть, и навеяна ею.

Вводя в свои стихи язык простонародный... – характерное для Буало резко отрицательное отношение к просторечью и вообще к изображению в поэзии простого народа. Пастушки в идиллии должны говорить условным, "высоким" языком, не имеющим ничего общего с обычной разговорной речью крестьян.

Стараясь превратить Филиду в Туанон. – Пастухи и пастушки в идиллиях носили условные, традиционные имена, заимствованные из греческих или римских идиллий: Тирсис, Лисидас, Филида, Ирида, Филена и прочие. Французские имена в идиллиях Ронсара, к тому же в фамильярной ласкательной форме, – Пьеро, Туанон и другие – представляются Буало "варварскими", так же как и всякая попытка вложить в этот традиционный жанр более конкретное, национально-окрашенное и реалистическое содержание.

Феокрит ( III в. до н. э.) – греческий поэт александрийского периода, создатель жанра идиллии. Классические образцы этого жанра в римской литературе дал Вергилий в своих "Буколиках".

Флора – богиня цветов и весны.

Помона – богиня плодов у древних римлян.

Нарцисс и Дафна – персонажи "Метаморфоз" Овидия.

..."консула порой достойны"... – стихи, взятые в кавычки, являются цитатой из IV эклоги Вергилия.

Они умеют петь лишь нежные оковы, Боготворить свой плен, страданья восхвалять... – Здесь Буало издевается над словесными штампами прециозной галантной лирики; последний стих – дословная цитата из прециозного поэта Вуатюра (1598–1648).

Тибулл (55–19 до н. э.) – один из крупнейших римских лириков, писавший главным образом любовные элегии. Цитируемая строка – дословный перевод из IV элегии Тибулла.

Когда Овидия он песням обучал. – Имеются в виду элегии Овидия, объединенные под названием "Героини" (или "Послания"), написанные в первом лице от имени мифологических героинь.

Эско (другое название – Шельда) – река в Бельгии, берущая начало на северо-востоке Франции. Являлась театром военных действий во время войны Людовика XIV с испанской монархией в 1667–1668 гг. По Аахенскому миру (1668) Франция получила часть территорий, расположенных по течению Эско.

Бегите рифмача, чей разум... – Весь отрывок, заканчивающий характеристику оды, подчеркивает разницу между историком, лишь воспроизводящим факты, и поэтом, дающим их художественное осмысление.

...он не направит к Долю, Пока не сломит Лилль и не возьмет Куртре. – Взятие фландрских городов Лилля и Куртре произошло в 1667 г.; Доль (во Франш-Конте) был взят в 1668 г.

Мезере (1610–1683) – французский историк. Его "Хронологический очерк истории Франции" отличается педантической точностью в изложении фактов.

...два катрена... Двумя терцетами...Сонет состоит из двух четверостиший (катренов) с повторяющимися рифмами и двух трехстиший (терцетов), которые как бы резюмируют смысл изложенного.

Гомбо, Менар, Мальвиль – поэты первой половины XVII в. Принадлежали к школе Малерба; тем не менее отдали дань прециозной поэзии. Писали главным образом сонеты. Гомбо вторично упоминается в песни четвертой.

Серей – парижский книгопродавец.

Пеллетье – третьестепенный поэт, автор многочисленных сонетов в честь разных лиц. Неоднократно служил мишенью для насмешек Буало в его сатирах.

У слова был всегда... – Борьба Буало против двусмысленности слов и выражений диктуется не только стилистическими, но и принципиальными соображениями, которые он со всей откровенностью формулирует в своей последней, XII сатире "О двусмысленности", направленной против иезуитов. Буало был всю жизнь восторженным поклонником Паскаля, разоблачившего в своих "Письмах к провинциалу" иезуитскую мораль с ее двусмысленным толкованием любых этических и религиозных запретов. Игра двойным значением слов из невинного поэтического упражнения превращается, таким образом, по мысли Буало, в серьезную угрозу общественной морали.

Оружьем грозным став судьи и богослова... – намек на двусмысленные толкования иезуитами Евангелия.

Луцилий ( II в. до н. э.) – римский сатирик.

Назвав по именам... – Буало не раз ссылается на пример Горация и Ювенала, не боявшихся называть имена в своих сатирах.

Персии Флакк (34–62) – римский сатирик.

Ювенал (прибл. 60–127) – знаменитый римский сатирик. В условиях империи вынужден был маскировать свои резкие, злободневные обличения именами умерших лиц, политических деятелей времен Перова и Тиберия.

Тиберий – римский император (14–37).

Сеян – наместник Тиберия, известный своей жестокостью. Цитируемые стихи представляют почти дословный перевод из X сатиры Ювенала.

Мессалина – жена римского императора Клавдия ( I в. н. э.), известная своим развратом. Имя ее в дальнейшем стало нарицательным для обозначения распутной женщины. Буало имеет здесь в виду VI сатиру Ювенала.

Ренье, Матюрен (1573–1613), считающийся первым французским поэтом-сатириком, по своим литературным и языковым позициям был противником Малерба и классического направления. Язык Ренье отличается гораздо большей реалистичностью и конкретностью выражений, иногда граничащей с натурализмом. Это и послужило поводом для критического замечания Буало в следующих стихах. В целом, однако, Буало высоко ценил Ренье, считал его своим учителем в области сатиры и «лучшим до Мольера знатоком нравов и человеческих характеров».

Водевилем во времена Буало назывались шутливые песенки с сильным элементом импровизации, певшиеся на широко известные мелодии. Позднее их стали вводить в театральные пьесы, – отсюда более позднее значение этого слова, как комической пьесы с музыкальным сопровождением.

Избрать всевышнего мишенью для острот... – Характерен сдержанный тон этого предостережения, адресованного поэтам-вольнодумцам. Буало не столько негодует по поводу "кощунственности" этих "безбожных шуток», сколько озабочен последствиями, которые могут возникнуть для их авторов.

Гревская площадь – место публичных казней в Париже.

Линьер (1628–1704) – поэт-вольнодумец, неоднократно подвергавшийся нападкам Буало.

Иантейль (1630–1678) – известный гравер.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Пустой риторики наш зритель не приемлет... – намек на трагедию Корнеля "Отон" (1664), значительную часть которой занимают политические споры трех министров.

Как скучен тот актер, что тянет свой рассказ... – Весь отрывок направлен опять таки против трагедий Корнеля так называемой "второй манеры", с необыкновенно сложной и запутанной завязкой, которая обычно излагается в пространном вступительном монологе.

За Пиренеями рифмач, не зная лени... – Имеется в виду Лопе де Вега (1562—1635) – знаменитый испанский драматург, пьесы которого были широко известны во Франции и вызвали немало подражаний. В своем стихотворном трактате "Новое искусство сочинять комедии в наши дни" (1609) Лопе де Вега отвергает классическую драматургию античного образца, в частности правило трех единств. Пьесы Лопе де Вега и других испанских драматургов "золотого века" считались во Франции в XVII – XVIII столетиях образцом "неправильной" драматургии и впоследствии были подняты на щит романтиками в их борьбе против классического канона.

Но то, что стерпит слух, порой не стерпит глаз – правило, утвердившееся в поэтике классицизма еще до Буало. Так, у Корнеля в "Горации" (1640) герой убивает свою сестру за сценой, откуда слышится ее предсмертный крик (д. IV , явл. 5). Еще чаще подобные моменты переносятся в рассказ какого-нибудь действующего лица: классический пример – рассказ Терамена о гибели Ипполита ("Федра" Расина, д. V , явл. 6).

В далекой древности, груба и весела... – Очерк возникновения и развития древнегреческой трагедии Буало дает в мастерски сжатой форме.

Феспид, или Феспис ( VI в. до н. э.), считается первым греческим трагиком. Называя вслед за ним творчество Эсхила и Софокла как последующие этапы развития трагедии, Буало не упоминает о Еврипиде, считая, по-видимому, что он ничего принципиально нового в трагедию не внес.

.. что для дерзаний Рима... – Несмотря на то, что французский классицизм ориентировался в большей степени на римскую литературу и историю, Буало не может не признать превосходства греческой трагедии над римской.

Театр французами был прежде осужден... – косвенный намек на враждебное отношение церкви к театру, достаточно ощутимое и во времена Буало. О позорном отказе духовенства хоронить Мольера Буало с горечью вспоминает в "Послании Расину".

Изображавшие, в наивности своей... – Резкая оценка средневековых мистерий связана с характерным для Буало отрицанием средневековой культуры вообще и христианской тематики в частности. Этим объясняется и та в корне искаженная картина развития французского театра, которую дает здесь Буало.

Сменился мощный хор трагедии античной. – В двух последних трагедиях Расина, написанных на библейские темы, – в "Эсфири" (1689) и "Гофолии" (1691) – вновь введены хоры. В примечании к позднейшему изданию "Поэтического искусства" Буало приветствует это новшество Расина.

И вовсе не был Кир похож на Артамена! – В десятитомном романе прециозной писательницы Мадлены Скюдери (1607–1701) "Артамен, или Великий Кир" воинственный персидский царь Кир ( VI в. до н. э.) награжден вторым вымышленным именем Артамена и выведен в качестве идеального любовника. Романы Скюдери жестоко высмеяны Буало в пародийном диалоге "Герои из романов".

"Клелия" – второй десятитомный роман Мадлены Скюдери, действие которого разыгрывается в древнем Риме.

И Юба говорит точь-в-точь как Кальпренед. – Юба – герой двенадцатитомного псевдоисторического романа ла Кальпренеда (1610–1663) "Клеопатра". Ла Кальпренед был гасконцем по происхождению.

Суровый Танаис к эвксинской льнет волне – цитата из монолога троянской царицы Гекубы в трагедии Сенеки ( I в. н. э.) "Троянки". Для трагедий Сенеки характерен декламационный патетический стиль, частично усвоенный во французской литературе Корнелем. Танаис – греческое название р. Дон. Понт Эвксинский – Черное море.

Неправы те из нас, кто гонит из стихов... – Выпад направлен против Демаре де Сен-Сорлена, пытавшегося теоретически обосновать преимущество христианской фантастики перед "языческой" мифологией. Позицию Демаре в этом вопросе поддержали впоследствии сторонники "новых" в "Споре древних и новых", в частности Шарль Перро.

Тассо, Торквато (1544–1595) – знаменитый итальянский поэт эпохи Возрождения. В его эпической поэме "Освобожденный Иерусалим" противоречиво сочетаются жизнелюбивые языческие мотивы с настроениями религиозного отречения от земных благ.

Ринальдо и Танкред – герои любовных эпизодов поэмы Тассо.

Не должен сохранять язычества налет... – Подразумевается Ариосто.

Хильдебрант – герой одноименной поэмы на средневековый сюжет второстепенного поэта Кареля де Сент-Гарда (1666). Здесь сказывается обычное для Буало пренебрежительное отношение к средневековью.

Подобно Цезарю, Людовику под стать... – льстивый намек на Людовика XIV.

Но не как Полиник и брат его... – Политик и Этеокл – сыновья Эдипа. Их распре посвящены трагедия Эсхила "Семеро против Фив", поэма Стация ( I в. н. э.) "Фиваида". На этот же сюжет написана первая, неудачная, трагедия Расина "Фиваида, или Враждующие братья" (1664). Возможно, что цитированные строки заключают косвенный упрек Расину за неудачно выбранную тему.

...подражать бездарному глупцу... – вторичный выпад против Сент-Амана (см. прим. к стр. 56), и его поэмы "Спасенный Моисей". Буало критикует Сент-Амана за пристрастие к внешним бытовым деталям, неуместным в большом эпическом полотне.

Зачем описывать, как, вдруг завидев мать... – С точки зрения классической поэтики, ребенок, как существо неразумное, не может быть действующим лицом поэмы или драмы. Французский классический театр знает только два отступления от этого неписаного правила: девочка Луизон в "Мнимом больном" Мольера и юный царь Иоас в "Гофолии" Расина.

"Я ныне буду петь героя из героев!" – цитата из поэмы Жоржа Скюдери "Аларих".

Гора рождает мышь – цитата из "Науки поэзии" Горация.

"Воспеты битвы мной..." – начальные строки "Энеиды" Вергилия.

Ариосто, Лодовико (1474–1533) – знаменитый итальянский поэт эпохи Возрождения. В своей поэме "Неистовый Роланд" в шутливо-иронической форме изображает легендарных героев французского, эпоса – рыцарей Карла Великого, сражавшихся против мавров.

Что пояс красоты дала ему Венера. – Буало перефразирует здесь место из XIV песни "Илиады": пояс Венеры обладал волшебной силой придавать прелесть и очарование всякому, кто его носил.

Но стихотворец наш любуется собой... – Весь отрывок относится к Демаре де Сен-Сорлену, хвастливо заявлявшему, что он превзошел Гомера и Вергилия.

Он в "Облаках" своих изобразил Сократа... – подразумевается комедия Аристофана "Облака" (423 до н. э.), в которой выводятся софисты и Сократ. Этого публичного осмеяния великого философа Буало не может простить Аристофану; отсюда резкие выпады против него, а заодно и против всей древнеаттической комедии.

Менандр (342–292 до н. э.) – создатель "новой" аттической комедии. В отличие от политически злободневных сатирических комедий Аристофана, главное внимание уделял обрисовке человеческих характеров и нравов. За это Буало явно оказывает ему предпочтение перед Аристофаном.

Постыдным шутовством веселья не губил. – Буало резко осуждает фарсовые приемы в драматургии Мольера, считая их проявлением его "плебейских" симпатий.

Теренций (195–159 до и. э.) – римский комедиограф, продолжавший в своих пьесах традицию нравоучительной комедии Менандра.

...в мешке, где скрыт Скапен... – не вполне точный пересказ фарсовой сцены из "Плутней Скапена" Мольера (д. III , явл. 2): слуга Скапен колотит палкой спрятавшегося в мешок богатого буржуа Жеронта.

Того, чей "Мизантроп" увенчан громкой славой. – Выше всех пьес Мольера Буало ценил его комедию "Мизантроп" (1666), которую считал образцом "серьезной", "высокой" комедии характеров.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Жил во Флоренции когда-то некий врач... – Подразумевается Клод Перро, брат Шарля Перро, врач и архитектор, создатель колоннады Лувра, восстановивший против себя Буало резкими выпадами по поводу его сатир. Обидный и достаточно прозрачный намек, заключавшийся в цитируемых строках, еще более обострил отношения между Буало и братьями Перро, осложнявшиеся к тому же и принципиальными расхождениями в вопросах литературной критики: братья Перро поддержали Демаре с его теорией христианской эпопеи. Обе стороны не скупились на язвительные эпиграммы и обидные басни. Примирение Буало с Шарлем Перро произошло только в 1700 г., уже после смерти Клода.

Мансар, Франсуа (1597–1666) – известный архитектор.

Пеншен и Буайе – второстепенные поэты второй половины XVII в.

Рампаль, Менардьер, Маньон, Суэ, Корбен, Ламорльер – малоизвестные поэты и драматурги первой половины XVII в. Из них несколько более заметное место занимает ла Менардьер, автор незаконченной "Поэтики" и, таким образом, как бы предшественник Буало.

Смех Бержерака мне приятней и милее... — Сирано де Бержерак (1620–1655) – один из наиболее видных вольнодумных поэтов XVII в.; автор многочисленных политических стихов, направленных против кардинала Мазарини, комедии "Осмеянный педант", трагедии "Смерть Агриппины". В своей поэзии отдал значительную дань бурлеску. Главное произведение Сирано – фантастический роман-утопия "Иной свет, или Комическая история об империях и государствах Луны".

Мотен – посредственный поэт начала XVII в.

Вы верить не должны тем льстивым похвалам... – Выпад направлен против Шаплена (1595–1674), секретаря Французской Академии с момента ее основания и одного из ведущих теоретиков классицизма до Буало. Перед тем как выпустить в свет свой многолетний труд – поэму "Девственница" (о Жанне д'Арк), Шаплен читал отдельные места из нее в салонах своих знатных покровителей. Бездарная и скучная поэма Шаплена сразу же по выходе в свет (1656) стала предметом насмешек среди передовых писателей более молодого поколения; Буало не раз иронически упоминает о ней в своих сатирах и эпиграммах, а также в пародии "Герои из романов".

Чтоб от него спастись, они вбегают в храм... – Буало имеет в виду конкретное лицо – третьестепенного поэта Дюперье, преследовавшего его даже в церкви чтением своих стихов.

Хоть от Вергилия не отличит Лукана – намек на Корнеля, предпочитавшего напыщенный, гиперболический стиль «Фарсалий» Лукана классически строгой манере Вергилия. Буало ставит здесь Корнелю в вину отсутствие вкуса.

Рисуя нам разврат заманчивым и милым – намек на эротические сказки Лафонтена. Родриго и Химена – герои "Сида" Корнеля. В "Мнении Французской Академии о трагикомедии "Сид" (1638), составленном Шапленом, Корнелю ставилась в вину "безнравственность" его героини. Кроме того, в 1661 г. вышла брошюра янсениста Николя, полная резких выпадов против театра, где театральные авторы объявляются "отравителями общественной нравственности" (в подлиннике у Буало тоже употреблено слово "отравители").

Не золотой телец, а слава и почет. – Сам Буало, как указывают биографы-современники, никогда не брал гонорара за издание своих сочинений.

Гесиод ( VIII – VII вв. до н. э.) – древнейший из греческих поэтов, чьи произведения дошли до нас; автор поэмы "Труды и дни".

Кольте (1628–1672) – второстепенный поэт, живший случайными вознаграждениями и подачками знатных особ, которым он посвящал свои стихи.

Светилом-королем обласкан и согрет... – На самом деле пенсии, назначаемые Людовиком XIV поэтам, были весьма скромны и значительно уступали вознаграждению учителей фехтования и танцев. В этом славословии "щедрому" монарху, которым заканчивается поэма, Буало отдал дань той атмосфере лести и поклонения, которая окружала двор и особу Людовика XIV.

Пускай, зажженный им, Корнель душой воспрянет... – Последние пьесы Корнеля, написанные им между 1669 и 1674 гг., значительно слабее его классических трагедий. Пожеланию Буало не суждено было сбыться: после 1674 г. и до самой смерти (в 1684 г.) Корнель уже больше ничего не писал.

Сегре (1624–1701) – второстепенный поэт, завсегдатай литературных салонов. Писал в основном галантные стихи. Бенсерад (1612—–1691) – популярный в то время прециоэный поэт, автор галантных стихов и балетных спектаклей, написанных по заказу двора.

Батавы стали звать на помощь наводненье... – Батавия – латинское название Голландии, с которой Франция вела войну, начиная с 1672 г. Чтобы остановить продвижение французских войск, голландцы открыли шлюзы и затопили часть своей территории.

К горам Альпийским он... – Одновременно с военными действиями в Голландии французская армия наступала и на юго-востоке, у швейцарской границы, на территории Франш-Конте.

Сален, Доль, Безансон – города в провинции Франш-Конте, захваченные французами. В дальнейшем по Нимвегенскому миру (1678) Франш-Конте отошло к Франция.

А я, кто до сих пор... – Бегло перечислив военные триумфы Людовика XIV, Буало предоставляет другим поэтам воспевать их, себе же оставляет скромную роль литературного критика.

Я вам перескажу Горация советы... – Буало имеет в виду "Науку поэзии" Горация, которая в значительной мере подсказала план и отдельные положения "Поэтического искусства".

 
 
Сайт "К уроку литературы"   Санкт-Петербург    © 2007-2017     Недорезова М. Г.
Яндекс.Метрика
Используются технологии uCoz