Сайт
"К уроку литературы"

Приложение к презентации
"Петербург Мандельштама и Ахматовой"

В Петербурге мы сойдемся снова...   

Мандельштам

***

В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем,
И блаженное, бессмысленное слово
В первый раз произнесем.
В черном бархате советской ночи,
В бархате всемирной пустоты,
Все поют блаженных жен родные очи,
Все цветут бессмертные цветы.

Дикой кошкой горбится столица,
На мосту патруль стоит,
Только злой мотор во мгле промчится
И кукушкой прокричит.
Мне не надо пропуска ночного,
Часовых я не боюсь:
За блаженное, бессмысленное слово
Я в ночи советской помолюсь.

Слышу легкий театральный шорох
И девическое "ах"–
И бессмертных роз огромный ворох
У Киприды на руках.
У костра мы греемся от скуки,
Может быть, века пройдут,
И блаженных жен родные руки
Легкий пепел соберут.

Где-то грядки красные партера,
Пышно взбиты шифоньерки лож,
Заводная кукла офицера –
Не для черных душ и низменных святош...
Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи
В черном бархате всемирной пустоты.
Все поют блаженных жен крутые плечи,
А ночного солнца не заметишь ты.

25 ноября 1920 г.

 

     Почему "В Петербурге", ведь уже в 1914 город стал Петроградом? Петербург не исчез, он просто переместился из времени в вечность, он существует тут же, в "ночи советской" Петрограда, подобный Элизиуму, стране теней. Именно теперь, когда его нет, он стал абсолютно бессмертен, как бессмертны его цветы и его голоса.      "Часовые" – это сразу и тот "каменный" Петербург, и нынешний, в красноармейской шинели, тоже несущий угрозу. Но поэт говорит "часовых я не боюсь" – не потому ли, что сам почти призрачен, а значит, свободен и не нуждается ни в каком "ночном пропуске"? Как и его совершенно свободное слово, мгновенно и без "пропуска" проникающее и в далёкую Венецию, и в былой Петербург.


А.А.Блок

 
Шаги Командора  
 

Тяжкий, плотный занавес у входа,
За ночным окном – туман.
Что теперь твоя постылая свобода,
Страх познавший Дон-Жуан?

Холодно и пусто в пышной спальне,
Слуги спят, и ночь глуха.
Из страны блаженной, незнакомой, дальней
Слышно пенье петуха.

Что изменнику блаженства звуки?
Миги жизни сочтены.
Донна Анна спит, скрестив на сердце руки,
Донна Анна видит сны...

Чьи черты жестокие застыли,
В зеркалах отражены?
Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?
Сладко ль видеть неземные сны?

Жизнь пуста, безумна и бездонна!
Выходи на битву, старый рок!
И в ответ – победно и влюблено –
В снежной мгле поёт рожок…

Пролетает, брызнув в ночь огнями,
Чёрный, тихий, как сова, мотор,

Тихими, тяжелыми шагами
В дом вступает Командор...

Настежь дверь. Из непомерной стужи
Словно хриплый бой ночных часов –
Бой часов. "Ты звал меня на ужин?
Я пришёл. А ты готов?.."

На вопрос жестокий нет ответа,
Нет ответа – тишина.
В пышной спальне страшно в час рассвета,
Слуги спят, и ночь бледна.

В час рассвета холодно и странно,
В час рассвета – ночь мутна.
Дева Света! Где ты, донна Анна?
Анна! Анна! – Тишина.

Только в грозном утреннем тумане
Бьют часы в последний раз:
Донна Анна в смертный час твой встанет.
Анна встанет в смертный час.

Сентябрь 1910 – 16 февраля 1912

 
 
     Блоковская вариация старинной европейской легенды о безграничном своеволии и о расплате, которую предвидит "страх познавший Дон-Жуан".
     Так впал в дрожь и пушкинский Дон Гуан, когда статуя, приглашённая стать при любовном свидании "на часах", явилась в назначенный срок.      Названные в стихах Мандельштама "часовые" – это сразу и тот "каменный" Петербург, и нынешний, в красноармейской шинели, тоже несущий угрозу.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
На звук, донёсшийся из 1910 года, откликается строка Мандельштама про "злой мотор".
 
 

Осип Мандельштам ощутил в "моторах" нечто враждебное вечному, ещё пушкинскому, петербуржцу – страдающему от грозного хода истории Евгению:

Летит в туман моторов вереница;
Самолюбивый, скромный пешеход –
Чудак Евгений – бедности стыдится,
Бензин вдыхает и судьбу клянёт!
("Петербургские строфы")

   

      *Поэт Вильгельм Зоргенфрей, которому посвящены эти стихи, в своих воспоминаниях писал: "Запомнился мне тёплый летний вечер, длинная аллея Петровского острова, бесшумно пронёсшийся мотор. "Вот из такого, промелькнувшего когда-то, мотора вышли "Шаги Командора", – сказал А.А., – и два варианта". И прибавил, помолчав: "Только слово "мотор" нехорошо – так ведь говорить неправильно".
      Похожие строчки мелькают в "двух вариантах":

Седые сумерки легли
Весной на город бледный.
Автомобиль пропел вдали
В рожок победный.

Жизнь пустынна, бездомна, бездонна,
Да, я в это поверил с тех пор,
Как пропел мне сиреной влюблённой
Тот, сквозь ночь пролетевший, мотор.


А.А.Блок  

(Из сборника «Страшный мир», 1909-1916)

* * *

С мирным счастьем покончены счеты,
Не дразни, запоздалый уют.
Всюду эти щемящие ноты
Стерегут и в пустыню зовут.

Жизнь пустынна, бездомна, бездонна,
Да, я в это поверил с тех пор,
Как пропел мне сиреной влюбленной
Тот, сквозь ночь пролетевший, мотор.
11 февраля 1910

* * *

Седые сумерки легли
Весной на город бледный.
Автомобиль пропел вдали
В рожок победный.

Глядись сквозь бледное окно,
К стеклу прижавшись плотно...
Глядись. Ты изменил давно,
     Бесповоротно.
11 февраля 1910

 
Сайт "К уроку литературы"   Санкт-Петербург    © 2007-2017     Недорезова М. Г.
Яндекс.Метрика
Используются технологии uCoz