Александр Александрович Блок (1880 - 1921)
Незнакомка[1]
 

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель[2] булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки[3],
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирён и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
"In vino veritas!"[4]  кричат.     

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями[5],
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

  24 апреля 1906. Озерки  

Источник: Путешествие в страну поэзия. Книга 1. – Л.: Лениздат, 1968, с. 248-249.
Портрет А.А.Блока
работы К.А. Сомова, 1907
 

1. Одно время Блок часто посещал вокзал и ресторан Озерков (дачный пригород Петербурга). Образ Незнакомки имеет много литературных источников, в том числе женские образы стихов Лермонтова. «Незнакомка» принесла Блоку широкую известность.
В статье "О современном состоянии русского символизма" Блок пишет: "Незнакомка. Это вовсе не просто дама в черном платье со страусовыми перьями на шляпе. Это – дьявольский сплав из многих миров, преимущественно синего и лилового. Если бы я обладал средствами Врубеля, я бы создал Демона; но всякий делает то, что ему назначено".
Из разбора "Незнакомки", принадлежащего З.Г. Минц: "Три части, на которые отчетливо делится текст, дают три разных ответа на вопрос о природе “высокого” поэтического идеала. Первая часть – иронична. <…> Иронический эффект вызывается столкновением поэтической лексики и символики “первого тома” со “сниженным” бытом и реалиями. Вторая часть – лирическая (хотя и включает скептические вставки типа: “Иль это только снится мне?” и др.). Третья часть (подготовленная вставками в третьей части и полностью выявленная в последней строфе) возвращает нас, уже в форме прямой поэтической декларации, к мысли о нереальности поэтического идеала (“Истина в вине!”). (Минц З.Г. К генезису комического у Блока (Вл. Блок и А. Блок) // Минц З.Г. Александр Блок и русские писатели. СПБ.: Искусство – СПб., 2000. С. 433– 434). (вернуться)

2. «крендель булочной» – вывеска булочной (примета дачного пейзажа). (вернуться)

3. Котелок – твердая мужская шляпа с круглым выпуклым дном и небольшими полями. (вернуться)

4. "In vino veritas!" – "Истина в вине!" (лат.). (вернуться)

5. ...шляпа с траурными перьями... – для украшения женских шляп использовались перья страуса, журавля, павлина или фазана. Во второй половине XIX века крупные яркие перья для украшения шляп почти не употреблялись. Мода позволяла лишь драгоценные страусовые веера. А вот на рубеже XIX и XX столетий огромные перья вновь входят в моду. Черные перья полагались только для траура, а в полутрауре черное перо могло иметь белый кончик. (вернуться)




      Образ блоковской Незнакомки в стихотворении Георгия Иванова [6] «Свободен путь под Фермопилами»

Стихотворение «Свободен путь под Фермопилами» было опубликовано в «Новом Журнале» в 1957 году.

Свободен путь под Фермопилами[7]
На все четыре стороны.
И Греция цветет могилами,
Как будто не было войны.

А мы – Леонтьева и Тютчева[8]
Сумбурные ученики –
Мы никогда не знали лучшего,
Чем праздной жизни пустяки.

Мы тешимся самообманами,
И нам потворствует весна,
Пройдя меж трезвыми и пьяными,
Она садится у окна.[9]

«Дыша духами и туманами,
Она садится у окна».
Ей за морями-океанами
Видна блаженная страна:[10]

Стоят рождественские елочки,[11]
Скрывая снежную тюрьму.
И голубые комсомолочки,
Визжа, купаются в Крыму.

Они ныряют над могилами,
С одной – стихи, с другой – жених...[12]
...И Леонид под Фермопилами,
Конечно, умер и за них.[13]

Постепенно нарастающая блоковская линия в стихотворении разрешается видением «блаженной страны» (у Блока в «Незнакомке» – «и вижу берег очарованный / и очарованную даль»).

В стихотворении Блока видение дальнего берега явно противопоставлено картине уродливого мира, тогда как у Иванова о том мире, откуда «блаженная страна» видна, не сказано вообще ничего. То есть сказано в первой строфе, но это взгляд сверху, на некое общеевропейское состояние свободы на все четыре стороны, а вот о своем собственном, конкретном, эмигрантском бытии Иванов не говорит ни слова, так, словно, никакого бытия и нет. Вернее, всё, что есть – это не внешние обстоятельства, а жизнь внутренняя, жизнь души. В этом смысле с новой силой светится блоковское «она садится у окна» – всё дальнейшее видение будет «сквозь тусклое стекло», с акцентом не столько на гадательности нашего видения, сколько на том, что оно – внутреннее, а не внешнее.

Фольклорное «морями-океанами» указывает и на расстояние (далеко-далеко), и на русскость, и на сказочность видения – блаженная страна находится где-то там, «за морем-океаном, в тридесятом царстве, тридевятом государстве. После двоеточия – описание самой блаженной страны, не названной по имени – а имени и не нужно, потому что уже прозвучал голос Блока, уже прозвучал и фольклорный зачин «за морями-океанами».
Из «всеобщей родины», из новоевропейского мира, путь ведет в Россию, и этот путь – внутренний – сродни умному зрению (и тем отлично это видение от блоковского, где до конца не ясно – то ли это прозрение, то ли пьяный бред – у Иванова «пройдя меж трезвыми и пьяными» – не только очаровательная неточность воспоминания, но и указание на некую абсолютность видения).

Эпитет блаженная поясняется в следующих строках:
Стоят рождественские елочки,
Скрывая снежную тюрьму.
И голубые комсомолочки
Визжа, купаются в Крыму.

Они ныряют над могилами,
С одной – стихи, с другой – жених.

Кажется, что в двух первых стихах речь идет о блаженном неведении – не случайно рождественские елочки снежную тюрьму скрывают. В этом смысле зима первых двух стихов может трактоваться и как символ смерти («чистейший саван зимы, заметающей жизнь»). Но не только, ведь почти всегда у Иванова зима – это воспоминание о доме, о русском снеге, в отличие от «благодатного юга».

Стоит обратить внимание на то, что и в отношении «эмигрантской были» Иванов использует эпитет блаженный, который в контексте изгнания отсылает, скорее, к посмертному существованию, нежели к земному раю.

Мне кажется, что «блаженная страна» отсылает и к блаженному неведению, и к блаженному видению, и блаженству в простом смысле счастья (голубые комсомолочки).

Вот и рождественские елочки напоминают о светлом празднике, о том празднике, который, по словам Блока, был воспоминанием о золотом веке, о чувстве домашнего очага.

Праздник Рождества был светел в русских семьях, как елочные свечки, и чист, как смола. На первом плане было большое зеленое дерево и веселые дети; даже взрослые, не умудренные весельем, меньше скучали, ютясь около стен. И всё плясало – и дети и догорающие огоньки свечек.

Именно так чувствуя этот праздник, эту непоколебимость домашнего очага, законность нравов добрых и светлых, – Достоевский писал (в «Дневнике писателя», в 1876 г.) рассказ «Мальчик у Христа на елке». Когда замерзающий мальчик увидел с улицы, сквозь большое стекло, елку и хорошенькую девочку и услышал музыку, – это было для него каким-то райским видением; как будто в смертном сне ему привиделась новая и светлая жизнь.

В стихотворении Иванова райское видение, новая светлая жизнь соседствует со смертью, точно так же, как в первой строфе Греция «цветет могилами». При этом, самих голубых комсомолочек вряд ли можно расценивать, как олицетворение мирового зла.

Получается, что картина блаженной страны противопоставлена картине европейского мира в первой строфе: там свобода «на все четыре стороны», здесь – тюрьма. Но эти картины и похожи: и там, и там – забвение о смерти, о героической гибели («цветение могил» и «ныряют над могилами» – кстати, снова отсылка к Тютчеву – «под вами могилы – молчат и оне»).

В 1949 году Иванов иначе опишет эту «снежную тюрьму»:

Россия тридцать лет живет в тюрьме,
На Соловках или на Колыме.

И лишь на Колыме и Соловках
Россия та, что будет жить в веках.

В стихотворении «Свободен путь под Фермопилами» всё тот же образ «снежной тюрьмы», но «всё остальное» – уже не «планетарный ад», а купающиеся в Крыму комсомолочки. Вряд ли можно согласиться с прямодушным утверждением Кирилла Померанцева: «Русская молодежь неповинна в грехах родителей и не ведает, что живет в тюрьме. Лишенный собственных своих радостей, поэт радовался за нее». Радости в этих строках, на мой взгляд, нет и в помине. Но есть в них нежность. И уменьшительные суффиксы, и сама рифма елочки/комсомолочки вкупе с эпитетом голубые, скорее, указывает на блаженство неведения и невинности, чем на «холод и мрак» наступивших дней.

В заключительной строфе та же картина:

Они ныряют над могилами,
С одной – стихи, с другой – жених…

«Ныряют над могилами» – в том числе, над могилами белогвардейскими, а стихи и жених в следующей строке – это всё то же указание на невинность жизни, на юность, на любовь (точнее – весну, влюбленность). Примечательно, что именно «стихи», а не что-нибудь еще, но ведь «стихи» – это из той самой, невозможной и невозвратимой, русской жизни.

Заключительные строки стихотворения возвращают нас к тому, с чего оно начинается – Фермопильскому сражению:

…И Леонид под Фермопилами,
Конечно, умер и за них.

Круг истории замыкается, и эта кольцевая структура не случайна – взгляд сверху обнимает целое, но само целое – не в отвлеченной идее, а в конкретном, то есть, в личности (и того, кто погиб, и того, кто видит это – «а мы»). Мы можем проследить это движение в самом стихотворении: от «всеобщей родины» и картины послевоенного, европейского мира в первой строфе, к внутренней жизни сумбурных учеников Леонтьева и Тютчева – надежде (третья строфа), которой видится «блаженная страна» – т.е. русская Греция – новая Россия (четвертая строфа) – к личности (Леонид под Фермопилами) и утверждению неслиянности и нераздельности самой истории – личной и всеобщей – «конечно, умер и за них».

Безнадежная борьба под Фермопилами оканчивается поражением и гибелью спартанцев. Сама греко-персидская война будет закончена несколько десятилетий спустя подписанием мирного договора, вполне благоприятного для Эллады, но и дни Эллады сочтены – в современной Греции только развалины напоминают о «золотом веке».

Стихотворение Георгия Иванова – это, в сущности, однозначный и бескомпромиссный ответ на тот вопрос, которым задаются «не сумбурные» ученики Константина Леонтьева: «Нынешняя Россия мне ужасно не нравится. Не знаю, стоит ли за нее или на службе ей умирать?». Нет сомнения, что «нынешняя Россия» – снежная тюрьма – не особенно нравится и Георгию Иванову. Тем сильнее звучит утверждение «конечно, умер и за них».


6. Георгий Владимирович Ива́нов (1894 – 1958) – русский поэт, прозаик и публицист, переводчик, критик. Один из крупнейших поэтов русской эмиграции.
Первая серьезная публикация в 1910 году, в петербургском еженедельнике «Все новости литературы, искусства, театра, техники и промышленности» были напечатаны 2 стихотворения «Осенний брат» («Он – инок. Он – Божий») и «Икар». Предположительно в этот же период познакомился с А. А. Блоком. О встрече с Г. Ивановым 18 ноября 1911 года имеется запись в блоковском дневнике: «...я уже мог сказать ему... о Платоне, о стихотворении Тютчева, о надежде так, что он ушел другой, чем пришел». Примечательно слово «уже», свидетельствующее о прогрессе в подобных беседах. Несколькими днями раньше (14 ноября) Блок записывает в дневник стихотворение Тютчева «Два голоса» (это стихотворение – призыв к мужеству в безнадежной борьбе перед лицом неизбежной гибели, которую можно рассматривать как поражение или же как победный венец). (вернуться)

7. Свободен путь под Фермопилами – стихотворение, как отмечается в комментарии к собранию стихотворений Г. Иванова, подготовленном А. Ю. Арьевым, было впервые опубликовано в нью-йоркском «Новом журнале» в 1957 году (Кн. XLVIII. C. 99–100), однако, по свидетельству К. Д. Померанцева, существовало уже в 1955 году [Померанцев 1986: 32].
Антитеза, содержащаяся в первых двух строках текста Свободен путь под Фермопилами /На все четыре стороны, – это риторическая доминанта стихотворения.
Фермопилы – горный проход на границе Фессалии и Средней Греции, место сражения греков с персами в 480 году до н. э., в ходе которого погиб отряд из 300 спартанцев, возглавляемый царем Леонидом (Леонид I, правил в 491–480 годах до н. э.).
C. Г. Бочаров называет Фермопилы символом и отмечает сразу две антитезы: «Свободен путь под Фермопилами… Но Фермопилы – это имя-символ несвободного пути, с которого началась героическая история человечества. Фермопилы – это имя-символ борьбы и сопротивления, непроходимая точка на карте — пространственный образ, прямо обратный свободе движения по карте на все четыре стороны».
В стихотворении путь под Фермопилами, который представлял собой проход между морем и горами в шестьдесят шагов ширины, свободен «на все четыре стороны». Этот фразеологизм отсылает к старинному обычаю франков – «при освобождении раба, ставить его на перекрестке, ведущем на четыре стороны со словами: «пусть будет свободен и идет куда хочет» (словарь Михельсона).
В первой строфе, представляющей собой взгляд на историю европейской части мира («всеобщей родины»), два утверждения: путь свободен – но на все четыре стороны, Греция цветет могилами – как будто не было войны. Это картина послевоенного мира, взгляд сверху.
Безнадежная борьба, символом которой являются Фермопилы, не потому безнадежна, что ведет героя к гибели (вспомним стихотворение Тютчева «Два голоса»), а потому, что свободному на все четыре стороны миру нет дела до этой гибели.(вернуться)

8. Леонтьева и Тютчева /Сумбурные ученики – говоря об учителях, поэт вспоминает два имени – Ф. И. Тютчева и К. Н. Леонтьева.
Тютчев-поэт важен для поэтов Серебряного века как один из главнейших предшественников русского символизма.
Тютчев и Леонтьев упомянуты здесь как исторические мыслители. А. Арьев в комментарии к стихотворению отмечает: «Двух русских оппозиционеров-консерваторов, Тютчева и Константина Николаевича Леонтьева (1831–1891), прозаика, православного мыслителя с уклоном в историософию, несомненно можно причислить к „учителям“ Г. И., особенно значимым в эмигрантские годы. О Леонтьеве, единственном из философов, Г. И. написал статью „Страх перед жизнью“ (1932)».
Для характеристики своего ученичества поэт использует эпитет сумбурные, то есть непоследовательные, мятущиеся. (вернуться)

9. ...Она садится у окна. – третья строфа вводит в стихотворение блоковскую «Незнакомку», переводит повествование в план настоящего (…тешимся самообманами…): «шлейф» Серебряного века дотягивается до второй половины века XX.
Первая перекличка с блоковской «Незнакомкой», которая улавливается с первых же строк ивановского стихотворения, – это перекличка ритмическая. Стихотворение «Свободен путь под Фермопилами…» и «Незнакомка» имеют одинаковое метрико-строфическое строение (4-стопный ямб с дактилическими и мужскими окончаниями A’bA’b).
Блоковский текст «организует» две центральные строфы стихотворения, скрепленные сквозными рифмами (самообманами – пьяными – туманами – океанами; весна – окна – окна – страна). Далее в третьей строфе появляется символический противоречивый образ весны, который также восходит к Блоку.
Весна оказывается способной на огромном расстоянии узреть сегодняшнюю родину поэта – Советскую Россию, которая видится блаженной страной. Значительная дистанция, существующая между поэтом и Россией, подчеркивается фольклорным плеоназмом за морями-океанами (здесь также можно усмотреть гиперболу: Франция и Россия находятся на одном континенте). (вернуться)

10. ...Видна блаженная страна... – строки 15–16 содержат реминисценцию из стихотворения Н. М. Языкова «Пловец» (Там за далью непогоды / Есть блаженная страна) и новую аллюзию на блоковский текст (И вижу берег очарованный / И очарованную даль).
Уже в этой последней аллюзии заложена двойственность образа блаженной страны: с одной стороны, у Блока берег очарованный и очарованная даль – нечто позитивное, подлинное, своего рода реализация лозунга «a relibus ad realiora» ("от реального к реальнейшему", лозунг, выдвинутый теоретиком русского символизма, Вячеславом Ивановым). Но, вместе с тем, эти образы неразрывно связаны с присутствующей в блоковской «Незнакомке» темой обмана, чего-то кажущегося и иллюзорного (Иль это только снится мне?). (вернуться)

11. Стоят рождественские елочки... – строки 17–22, рисующие картины «потусторонней» советской жизни, наполнены антитетичными образами.
Во-первых, противопоставлены друг другу зимний пейзаж в строках 17–18 и летний в строках 19–20.
В семнадцатой строке появляется один из атрибутов зимы – елка, «реабилитированная» к 1936 году, – но уже не как рождественская, а как «новогодняя» или «советская» (поэтому слово рождественские можно интерпретировать как метонимический эпитет). За идиллическим образом елочек (уменьшительно-ласкательный суффикс выдает особое трепетное отношение к «увиденному»; ср. иное звучание сходных строк О. Э. Мандельштама: Сусальным золотом горят / В лесах рождественские елки), однако, скрывается снежная тюрьма. Образ тюрьмы можно интерпретировать как метафору Советской России (ср. возникший еще в середине XIX века афоризм «Россия – тюрьма народов»), снежная – метонимический эпитет.
Столь же противоречива и картина летней жизни. Купающиеся в Крыму комсомолочки (снова уменьшительно-ласкательный суффикс) наделены эпитетом голубые, который можно интерпретировать как метонимический (комсомолочки купаются в голубом море), но можно и увидеть в нем шлейф символических значений. Ср., например, интерпретацию К. Д. Померанцева: «„голубые комсомолочки“, то есть именно голубые, чистые – те молодые русские души, которых еще не успел отравить бездушный марксистский коммунизм». Добавим к этому еще одну вероятную перекличку с блоковской «Незнакомкой»: И очи синие бездонные / Цветут на дальнем берегу. (вернуться)

12. Они ныряют над могилами... – в строке 21 метонимия могилами "местом смерти белых офицеров", над которыми ныряют ничего не подозревающие комсомолочки, вводит в текст новый хронотоп – Крым времен Гражданской войны, последний оплот русского белого движения.
Слово могилами отсылает нас к первой строфе стихотворения; перекличка между строфами осуществляется и на рифменном уровне – при помощи повторяющихся в первой и последней строфах женских рифм, построенных по принципу хиазма (Фермопилами – могилами, могилами – Фермопилами).
Таким образом, создается кольцевая композиция стихотворения и происходит соположение Крыма и Фермопил, а через это России и Греции в целом: во-первых, Фермопилы и Перекопский перешеек Крыма сходны как географические объекты (и то, и другое – узкие полосы земли, соединяющиеся с «большой землей»), во-вторых, оба места – это точки военных и национальных катастроф, символы сопротивления, закончившегося множеством могил. (вернуться)

13. Последние две строки, подводящие итог грандиозным размышлениям поэта о России и мировой истории, отделены от всего предшествующего текста многоточием.
К. Д. Померанцев в воспоминаниях о Г. Иванове, предлагая свою интерпретацию, делает акцент на приятии поэтом той жизни: «Русская молодежь неповинна в грехах родителей и не ведает, что живет в тюрьме. Лишенный собственных своих радостей, русский поэт радовался за нее». (вернуться)

   


   
 
Яндекс.Метрика
Используются технологии uCoz