Главная
Стихотворения "Русь". Из цикла
"Родина"
 
 
Стихотворение А. А. Блока «Незнакомка»
 
Урок по лирике А.Блока[1]
 

Цель урока: показать, как меняется настроение и тональность блоковской лирики во второй книге стихов; дать анализ стихотворения Блока «Незнакомка».

Оборудование урока: репродукции картин Врубеля.

Методические приемы: лекция с элементами беседы, анализ стихотворений.

Ход урока.

I. Проверка домашнего задания.

II. Слово учителя

«Лирическая уединенность», «одиночество» Блока, в атмосфере которых создавались «Стихи о Прекрасной Даме»[2], постепенно отступают перед явлениями реальности. В последнем разделе первой книги, в «Распутьях» (1902—1904), появляются новые темы, новые образы, непривычные для романтического ореола поэта. Прочитаем стихотворение 1903 года «Фабрика». «Грубый чекан этих ударяющих, как молот кузнеца, строк был так непривычен под пером поэта «Прекрасной Дамы», — вспоминал впоследствии редактор журнала, где публиковались стихи из первой книги Блока.

В поэзию Блока входит тема город тема города, социальной несправедливости. Образ нищих рабочих с их «измученными спинами» обобщен, как и образ противопоставленного ему зла: «Недвижный кто-то, черный кто-то / Людей считает в тишине». Образ лирического героя еще над происходящим: «Я слышу все с моей вершины». Возникает чувство тревоги за мир, который нуждается в спасении. Уродства «страшного мира» показываются символически, здесь особую роль играет цвет. В символике цвета у Блока желтый обозначает увядание, тление; черный — тревожное, гибельное, катастрофическое. Постепенно вызревает мысль, сформулированная Блоком позже: «Одно только делает человека человеком: знание о социальном неравенстве». Подлинная жизнь с ее остротой социальных противоречий постепенно входит в творчество Блока. Отсюда настойчиво повторяющаяся тема ожидания будущих тревог и потрясений. Эта тема определила образное содержание второй книги стихов.

Лирика второго тома (1904—1908) отразила существенные изменения блоковского мировосприятия. Он отходит от мистицизма Соловьева, от идеала мировой гармонии, но не потому, что поэт разочаровался в этом идеале. Он навсегда остался той «тезой», с которой начался его творческий путь. События окружающей жизни вторгаются в сознание поэта как стихия, вступающая в конфликт с «несмутимой» душой Мира, как «антитеза», противостоящая «тезе». Поэт изображает сложный, противоречивый мир людских страстей, страданий, борьбы и ощущает себя сопричастным всему происходящему. Это и события революции, которую он воспринимал, подобно другим символистам, как проявление народной разрушительной стихии, как борьбу с царством социального бесправия, насилия в пошлости.

III. Чтение стихотворений «Вися над городом всемирным...», «Митинг», «Сытые»

Лирический герой не считает себя достойным оказаться среди тех, кто выступает на защиту угнетенных («Барка жизни встала...», 1904): «Вот они далеко, / Весело плывут. / Только нас с тобою, / Верно, не возьмут!». Здесь намечается одна из главных проблем в творчестве Блока — народ и интеллигенция.

Происходит некое «раздвоение», противоречие в душе самого поэта: теперь он замкнут в себе, теряет связь с миром, в котором все заранее исчислено, измерено, все повторяется. Память не хочет подчиняться законам бездушного существования, хранит высоту, красоту идеала. Душа ищет способа восстановления связей с миром. Возникает образ «Незнакомки». Сам поэт считал, что этот образ — антитеза Прекрасной Дамы: «никакого перехода от одного образа в другой нет».

IV. Анализ стихотворения «Незнакомка»

Стихотворение «Незнакомка» (1906) — один из шедевров русской лирики. Оно родилось из скитаний по петербургским пригородам, из впечатлений поездки в дачный поселок Озерки. Многое в стихотворении прямо перенесено отсюда: скрип уключин, женский визг, ресторан, пыль переулков, шлагбаумы — все убожество, скука, пошлость. Блок объяснял и то, где он видел Незнакомку — оказывается, на картинах Врубеля[3]: «Передо мной возникло, наконец, то, что я (лично) называю «Незнакомкой»: красавица кукла, синий призрак, земное чудо... Незнакомка — это вовсе не просто дама в черном платье со страусовыми перьями на шляпе. Это — дьявольский сплав из многих миров, преимущественно синего и лилового. Если бы я обладал средствами Врубеля, я бы создал демона, но всякий делает то, что ему назначено...». Синий цвет означает у Блока звездное, высокое, недостижимое; лиловый — тревожное. Прочитаем стихотворение.

— Как построено стихотворение, какова его композиция?

Стихотворение построено на контрасте картин и образов, противопоставленных и отраженных друг в друге. Первая часть рисует картину самодовольной, разнузданной пошлости, знаками которой выступают художественные детали. Начало передает общую атмосферу и ее восприятие лирическим героем:

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Каковы особенности образов?

Отметим оксюморонность[4] образа: объединены противоположные по смыслу эпитеты «весенний» и «тлетворный». Пошлая обыденность изображается иронически:

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.
Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг...

Пошлость заражает своим тлетворным духом все вокруг. Даже луна, вечный символ любви, спутник тайны, романтический образ делается плоским, как шутки «испытанных остряков»:

А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

— Какое настроение пронизывает вторую часть стихотворения?

Вторая часть стихотворения — переход к другой картине, противопоставленной пошлости первой. Мотив этих двух строф — смиренное отчаяние, одиночество лирического героя:

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен.

Этот «друг единственный» — отражение, второе «Я» героя. А вокруг лишь сонные лакеи и «пьяницы с глазами кроликов».

— Обратим внимание на лексику этих двух строф. В чем ее особенности?

Лексика первой строфы («И каждый вечер друг единственный...») высокая сходная с лексикой второй части стихотворения. Лексика второй строфы («А рядом у соседних столиков...») — низкая («лакеи», «торчат», «пьяницы», «кричат»), тяготеет к лексике первой части. Таким образом эти две строфы как бы скрепляют части стихотворения, проникая в ткань лирического повествования.

— Как изображается заглавная героиня стихотворения?

Заглавный образ возникает во второй части. Но, кроме названия стихотворения, он нигде не обозначен прямо. В третий раз строка начинается со слов «И каждый вечер...» (анафора). Постоянна пошлость, изображенная в первой части, но постоянно и прекрасное видение, мечта, недоступный идеал: «Иль это только снится мне?» Героиня лишена реалистических черт, она вся окутана шелками, духами, туманами, тайной. Этот образ исполнен поэтической прелести, отгорожен от грязи действительности возвышенным восприятием лирического героя:

И веют древними поверьями
Ее упруги шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

— Как соотносится образ Незнакомки с образом лирического героя?

Таинственная незнакомка чужда окружающей реальности, это воплощенная Поэзия, Женственность. И она тоже «всегда без спутников, одна». Одиночество героев выделяет их из толпы, притягивает друг к другу:

И странной близостью закованный
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Желанный «очарованный берег» рядом, но стоит протянуть руку — и он уплывет. Лирический герой ощущает свою посвященность в «глухие тайны», его сознание заполняет волшебный образ:

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие, бездонные
Цветут на дальнем берегу.

Последняя строфа довершает переворот в душе лирического героя, говорит о его избранности, о нетленности прекрасного идеала:

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

Угаданная тайна, открывшая возможность другой, прекрасной жизни «на дальнем берегу», вдали от пошлости действительности, принимается как обретенное «сокровище». Вино — и символ откровения, ключа к тайнам прекрасного. Красота, истина и поэзия оказываются в неразделимом единстве.

— Обратим внимание на выразительную инструментовку блоковского стиха. Найдите примеры звукописи.

Появление героини сопровождается редкой по красоте звукописью (ассонансы и аллитерации), создающей ощущение воздушности образа: «И кАждый вечер, в чАс нАзнАченный...»; «девичий стАн, шелкАми схвАченный, / В туманно(А)м движется(А) о(А)кне...» и далее. Ассонансы на «у» придают утонченность образу Незнакомки: «И вею(У)т древними поверьями / Ее УпрУгие шелка, / И шляпа с траУрными перьями. / И в кольцах Узкая рУка».

— Найдите примеры противопоставления образов.

Найдем противоположные образы в частях стихотворения: «Горячий воздух дик и глух» — «дыша духами и туманами»; «женский визг» — «девичий стан»; «бессмысленный... диск» луны — «солнце»; «скука загородных дач» — «очарованная даль»; «канавы» — «излучины» души; «бессмысленный... диск» — «истина».

Прочитаем стихотворение еще раз, чтобы уже по-новому насладиться его звучанием и глубиной смысла.

V. Практикум по поэзии А. Блока

«Стихи о Прекрасной даме» — ранняя утренняя заря — те сны и туманы, с которыми борется душа, чтобы получить право на жизнь». (А. Блок. Предисловие к сборнику стихов «Земля в снегу», 1908.)

1. В. Брюсов в рецензии на один из ранних поэтических сборников Блока писал: «А. Блок... поэт дня, а не ночи, поэт красок, а не оттенков, полных звуков, а не криков и не молчания. Он только там глубок и истинно прекрасен, где стремится быть простым и ясным. Он только там силен, где перед ним зрительные, внешние образы».

Согласны ли вы с этой оценкой? Аргументируйте свой ответ наблюдениями над художественным своеобразием «Стихов о Прекрасной Даме».

2. Своими конкретными наблюдениями о художественном своеобразии «Стихов о Прекрасной Даме» подтвердите точность выводов известного исследователя творчества Блока Н. Г. Минца («Блок и русский символизм», 1980): «Эти стихи подразумевают множественное прочтение. Они должны быть одновременно осознаны и как художественно точное отображение вполне «земных реальных (даже имеющих прототипов) героев, их взаимоотношений, переплетений страстных эмоций и т. д., и как символическое развертывание космически универсального мифа о путях земного воплощения души мира. При первом прочтении «Стихи о Прекрасной Даме» предстанут как собрание вполне самостоятельных, хотя и отличающихся удивительным единством эмоций и стиля лирических стихотворений, при втором — в них раскроется единое повествование, а каждое стихотворение окажется его частью, соотнесенной с целым и получающей от него глубинные смыслы».

3. Проследите, как меняется образ Прекрасной Дамы от носительницы Божественного начала, Вечной Женственности до очеловеченного облика, опоэтизированного в чертах любимой. Аргументируйте свой ответ цитатами из произведений поэта.

4. Составьте словарь основных символов, к которым часто прибегает Блок, особенно в ранний период своего творчества.

5. Проанализируйте стихотворения Блока и Брюсова, посвященные городу. Сравните образный строй, детали в описании городского пейзажа. Найдите общее и индивидуальное в поэтике этих художников, особенно в словесной символике. Назовите стихотворения Блока, в которых проявились очертания социальных отношений, нашли отзвук события 1905 года. Проанализируйте их.

Домашнее задание

1. Выучить стихотворение «Незнакомка» наизусть.
2. Выбрать и прочитать стихотворения Блока о России.

Дополнительный материал для учителя

«Синий призрак, земное чудо»

Революционная осень 1905 поразительно далеко увела Блока по новой дороге — в сторону от «астрологической башни», на площадь, в безумную суету большого города.

Всего за несколько месяцев он переменился настолько, что близкие друзья перестали его узнавать. Сергей Соловьев[5], которому Блок писал о своих «врубелевских» увлечениях, заговорил об измене Блока, называя его лгуном и клеветником. Недавним друзьям предстояло долго догонять его, внезапно умудренного. В начале 1906 года Блок написал «Незнакомку».

Стихотворение родилось из скитаний по петербургским пригородам. Молодой литератор Евгений Иванов[6] 9 мая 1906 года записал в своем дневнике рассказ о поездке с Блоком за город. Блок повез его в Озерки — дачный поселок возле станции Финляндской железной дороги. Блок повел его к озеру, где «скрипят уключины» и «визг женский», где все — убожество, скука и пошлость. И тут-то именно вполне очевидной становилась необходимость того, чтобы помимо этой «дачной жизни» в мире происходило еще и нечто совсем иное:

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль.
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

«Потом Саша с какой-то нежностью ко мне, как Вергилий к Данте, указывал на позолоченный крендель булочной, на вывески. Все это он показывал с большой любовью, как бы желая ввести меня в тот путь, которым велся он тогда, в тот вечер, как появилась «Незнакомка». Наконец привел на вокзал Озерковский. Из небольшого венецианского окна видны «шлагбаумы», на все это он указывал по стихам. В окне видна железная дорога. Поезда часто проносятся мимо... Зеленеющий в заре кусок неба то закрывается, то открывается. С этими пролетающими машинами и связано появление в окне «Незнакомки...»

Деловитая и бессмысленная суета, снующие взад-вперед «неживые» люди, подчинившиеся движению точно бы оживших машин, — это мотив, к которому Блок возвращается не раз, поскольку в этом торжестве механического движения, «железного века» ему видятся окончательная победа и торжество пошлости. И потому-то здесь, за окном вокзального ресторана, и открывается ему очарованная даль...

Взявшись быть гидом в этой литературной прогулке по пыльным улочкам дачного поселка, Блок и своему приятелю, и себе доказывал реальность собственных вымыслов. Разумеется, особую, чисто духовную — но все-таки несомненную достоверность описанного им фантастического события. Впоследствии Блок объяснил, где он видел въявь свою Незнакомку — оказывается, на картинах Врубеля.

«...Передо мной возникло, наконец, то, что я (лично) называю «Незнакомкой»: красавица кукла, синий призрак, земное чудо... Незнакомка — это вовсе не просто дама в черном платье со страусовыми перьями на шляпе. Это — дьявольский сплав из многих миров, преимущественно синего и лилового. Если бы я обладал средствами Врубеля, я бы создал демона, но всякий делает то, что ему назначено...» Здесь Блок опять совершенно недвусмысленно утверждает, что его стихи и картины Врубеля возникли на некоей общей почве. Речь идет о той духовной действительности, которая в его «Незнакомке» выражена словесно, а у Врубеля представлена наглядно — в цветовых «сплавах» его излюбленных синих и лиловых тонов.

Приведенные блоковские слова взяты из очень важной для него статьи 1910 года, где Блок оглядывается назад и объясняет, как и куда он шел, излагает историю своего духовного развития. Он «разворачивает» свою мысль подробно — применительно не только к отдельным стихотворениям, но ко всей своей поэзии. Он говорит, что весь его внутренний обиход, его «миры» связаны не только со словом, но и с цветом, с определенными явлениями живописи. Вот что рассказывает он здесь о природе «Стихов о Прекрасной Даме» (называя на условном символистском языке свою юную решимость «лучезарным мечом»): «Миры, предстоящие взору в свете лучезарного меча, становятся все более зовущими; уже из глубины их несутся щемящие музыкальные звуки, призывы, шепоты, почти слова. Вместе с тем они начинают окрашиваться (здесь возникает первое глубокое знание о цветах); наконец, преобладающим является тот цвет, который мне всего назвать пурпурно-лиловым...»

Затем в сходных выражениях Блок описывает дальнейшее — переход от светлого, «прерафаэлитского» ощущения жизни — к трагическому, «врубелевскому». Между прочим, он говорит: «...лезвие лучезарного меча меркнет и перестает чувствоваться в сердце. Миры, которые были пронизаны его золотым светом, теряют пурпурный оттенок; как сквозь прорванную плотину, врывается сине-лиловый мировой сумрак (лучшее изображение всех этих цветов — у Врубеля) при раздирающем аккомпанементе скрипок и напевов, подобных цыганским песням. Если бы я писал картину, я бы изобразил переживания этого момента...»

За призрачной Незнакомкой, за фантасмагорией Снежной Девы и Фаины, за всеми стихами его «второго тома» и его «Лирическими драмами» — разумеется, в глубине, на самом дальнем фоне — но все-таки неизменно — Врубель...

Приведенные выше строки были написаны несколько дней спустя после смерти Врубеля. Его смерть в апреле 1910 года стала заметным событием для целой России. О ней много говорили: сетовали, каялись, негодовали на недавнее равнодушие к художнику. Газеты и журналы, прежде враждебные, стали почтительны...

Гроб с телом Врубеля привезли в Петербург. От Академии художеств до кладбища гроб несли на руках — студенты и художники. На кладбище пришли Серов, Бенуа, Добужинский, Бакст, Сомов, Рерих, Петров-Водкин. Над раскрытой могилой сказана была речь. Произнес ее Блок. Он говорил о пророческой миссии художника и о конечной цели искусства — открывать будущее.

«Небывалый закат озолотил небывалые сине-лиловые горы, — говорил Блок. — Это только наше названье тех преобладающих трех цветов, которые слепили Врубеля всю жизнь и которым нет еще названия. Эти цвета — лишь обозначение, символ того, что таит в себе житель гор: «и зло наскучило ему». Вся громада этой мысли Врубеля-Лермонтова заключена лишь в трех цветах...»

Утро стояло светлое и теплое. Могилу Врубеля покрывала гора венков, а в небе над головой говорившего Блока пели жаворонки.

«С Врубелем я связан жизненно и, оказывается, похож на него лицом», — день спустя написал Блок матери.

«Как с дальнего синего моря...»

В конце 1906 года в театре В. Ф. Комиссаржевской, где ставили тогда его «Балаганчик», Блок познакомился с актрисой Наталией Николаевной Волоховой. Она была очень молода. Многие вспоминают ее яркую, победную улыбку и «крылатые глаза» (слова Блока). К тому же она была талантливой актрисой. В первой постановке «Балаганчика» Волохова играла одну из масок. И стала героиней блоковского цикла «Снежная маска», стала прообразом его Снежной девы.

В ту снежную, вьюжную зиму они часто подолгу бродили по вечернему Петербургу, и Блок знакомил Волохову со «своим», как он говорил, городом. Они шли через пустынное поле, поднимались на высокий мост, вглядывались в цепь электрических фонарей, уходивших далеко в ночную мглу. Спутница Блока невольно видела окружающее его глазами: «даль земная», и в бесконечности пылали костры ночных фонарей. Блок показывал своей спутнице места, где происходили события его пьесы «Незнакомка» (которую он тогда только что окончил и которую Мейерхольд предполагал поставить в театре Комиссаржевской). Они бродили по городским окраинам, шли по набережным вдоль каналов, поднимались на тот мост, где явилась Незнакомка — падшая с неба «звезда Мария», проходили длинную заснеженную аллею, где скрывалась, уходя, Незнакомка, заглядывали в тот кабачок, что служит местом действия «первого видения» пьесы. Стены там, действительно, были оклеены обоями, разрисованными кораблями с большими развевающимися флагами, а на прилавке водружена была бочка с гномом и надписью «Кружка-бокал»...

И город мой железно-серый,
Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла,
С какой-то непонятной верой
Она, как царство, приняла.

Ей стали нравиться громады,
Уснувшие в ночной глуши,
И в окнах тихие лампады
Слились с мечтой ее души.

Она узнала зыбь и дымы,
Огни, и мраки, и дома —
Весь город мой непостижимый —
Непостижимая сама...

Наталья Николаевна Волохова — Снежная дева — принимала поклонение и любовь поэта, но влюблена в него не была. Этот странный, легкий и вместе мучительный роман длился почти два года. Он отразился не только в «Снежной маске», но в цикле «Фаина», и в драматической поэме «Песня Судьбы», героиня которой тоже носит имя Фаина. Впрочем, в странности их отношений Волохова была повинна несравненно меньше, чем Блок. Молодая актриса, для которой предназначались главные роли блоковских пьес, в глазах поэта оставалась Незнакомкой и Фаиной и в реальной жизни. Блок всегда стремился сблизить, слить «мечту» и «существенность». И когда он вел свою спутницу по вечерним петербургским островам, он прежде всего хотел убедить ее именно в реальности и осязаемости своих фантастических вымыслов. Блок, как уже говорилось, не столько свой внутренний мир соотносил с реальностью, сколько требовал от реальности и искал в ней соответствия своему внутреннему миру. И он полагал, что не Волохова изменила что-то в его духовной жизни, но он как бы отыскал ее в самом себе, прежде чем увидел въявь. Предчувствуя встречу с ней, ища этой встречи, он как бы сам создал, выдумал ее, подобно своей Незнакомке.

Первое время Волохова не догадывалась о причине частых появлений Блока за кулисами театра. И сам он, похоже, поначалу еще «не нашел» ее. И вдруг однажды, уходя из театра и прощаясь с нею на лестнице, Блок остановился в смущении и сказал, что только сейчас, сию минуту он понял, что означали его предчувствия и смятение в последние месяцы. Он сказал, что внезапно увидел это в ее глазах, только теперь осознал, что именно они, и ничто другое, заставляют его приходить в театр.

Воображаемую реальность и реальность действительную Блок, повторю, не хотел разграничивать, но, напротив, стремился их сблизить. И в этом стремлении к цельности мира он и стал объяснять молодой актрисе, что она не только создана для ролей Незнакомки и Фаины, но и в самом деле есть Незнакомка и Фаина, что она не родилась, но явилась и ему, и миру земным воплощением духовной сущности, небесной «звезды».

«У нас бывали частые споры с Александром Александровичем, — писала много лет спустя Наталья Николаевна Волохова. — Он, как поэт, настойчиво отрывал меня от земного плана, награждал меня чертами падучей звезды, звал Марией звездой, хотел видеть шлейф моего черного платья усыпанным звездами. Это сильно смущало и связывало меня, так как я хорошо сознавала, что вне сцены я отнюдь не обладаю этой стихийной, разрушительной силой. Но он утверждал, что эти силы живут во мне подсознательно, что я всячески стараюсь победить их своей культурой и интеллектом... Годы, о которых я рассказываю, были годами сильнейшего увлечения символизмом. Мы не ограничивались любовью к стихам и к чтению их, мы, так сказать, жили ими и в них. Часто говорили полунамеками, полусловами и понимали друг друга. Стихи были почти наш разговорный язык. Естественно, что я порой поддавалась убедительности блоковского стиха и чувствовала себя Фаиной и Незнакомкой». Прообразом Фаины, героини блоковской «Песни Судьбы», несомненно была актриса Н. Н. Волохова.

Но, помимо этой жизненной подоплеки, символическая действительность пьесы вырастала из впечатлений иного ряда, из впечатлений «фантастических», связанных с врубелевской живописью.

У Врубеля есть картина «Лебедь»: на озерной глади, в густых камышах таится большая белая птица, граненое оперение которой сияет закатными бликами. Следом за этим полотном была написана знаменитая «Царевна-Лебедь». (Репродукция этой врубелевской картины висела у Блока в библиотеке шахматовского дома.)

Действие «Песни Судьбы» проходит как бы в мире этих врубелевских картин. Герман — один из центральных персонажей драмы — рассказывает, что видел сон: большая белая лебедь плыла через озеро грудью на закат, и на груди и на крыльях ее играли отсветы заката.

Этим рассказом Германа и начинается пьеса. Затем появляется больной инок — «точно ангел с поломанным крылом». Инок приносит весть о Фаине. В распахнутом окне Герману открывается огромный мир, и Герман видит уже не во сне, но наяву синий мглистый простор, подобный большому озеру, по которому плывет большая белая лебедь с сияющими перьями грудью прямо на закат. Это и есть предчувствие Фаины. Монах говорит, что увидел над домом Германа большие белые крылья и «подумал, что здесь — Фаина». Сопоставление это проведено через всю пьесу. И в «сказке», которую сказывает Фаине древняя старуха, оно дано уже впрямую: «Как с далекого синего моря выплывала белая лебедка с девичьим ликом. Выплывала она из терема по вечерней заре, в кудри черные жемчуга впутаны, крылья белые, как пожар, горят... Обернулась лебедь белая — чудной девицей-раскрасавицей, ни дать, ни взять — Фаина прекрасная».

В пьесе рассказана и предыстория Фаины. Кафешантанная певица — и в этом также заложен символический смысл — родом из далекого раскольничьего села. Юная Фаина, о которой повествует больной инок, опять же имеет прообразом героиню некоего произведения живописи. Юная Фаина — это нестеровская «голубица»: «Высоко, над обрывом стояла статная девушка и смотрела далеко за реку. Как монахиня, была она в черном платке, и только глаза сияли из-под платка. Так стояла она всю ночь напролет и смотрела в далекую Русь, будто ждала кого-то. Но никого не было там, только заливной луг, да чахлый кустарник, да ветер весенний». Это описание явно навеяно нестеровскими картинами, изображающими заволжский раскольничий быт. Его «Одиночество» или «На горах» годятся как иллюстрация к блоковскому рассказу о стоящей над обрывом тоскующей девушке с вещей душой. О близости блоковской юной Фаины к нестеровским образам можно говорить с полной уверенностью постольку, поскольку у Нестерова и у Блока здесь общая отправная точка — романы Мельникова-Печерского. Нестеров говорил, что Мельников-Печерский для него сыграл ту же роль, что Лермонтов для Врубеля.

Блок прямо сравнивает свою Фаину с героиней романа «На горах». 2 марта 1908 года Блок заносит в записную книжку следующие исполненные скрытого смысла строки:
«Зачем ты так нагло смотришь женщинам в лицо? — Всегда смотрю. Женихом был — смотрел, был влюблен — смотрел. Ищу своего лица. Глаз и губ.
На полотне кинематографа тореадор дерется с соперником. Женский голос: «Мужчины всегда дерутся».
Фаина — В лесах Печорского. Тоже — раскольница с демоническим лицом.
Раз сорок Врубель рисовал голову демона. В 5 часов утра бежал в мастерскую, как только открывались магазины, бежал за шампанским. Дописывал уже на выставке. Раз пришли и увидели совсем гениальное лицо. Потом, говорят, он опять испортил его. Хотя бы — легенда».

Эти отрывочные строки, разумеется, поставлены друг за другом отнюдь не бездумно. Их объединяет движение некоей вслух не высказанной, но вполне определенной мысли. Она чувствуется за ними очень отчетливо.

О чем же идет здесь речь?

В первом отрывке Блок говорит о неутолимой, «донжуанской» страсти, которая есть стремление к воплощению мечты. Второй отрывок — о том же стремлении к победе над смертью, которое неизбежно ведет к гибели: в своем разворачивающемся движении страсть непременно толкает на поединок — с соперником реальным, с соперником воображаемым, со всем миром, наконец. И здесь же Блок вспоминает свою Фаину — заложенную в натуре ее исконную цельность, страсть, в которой готова она идти до конца («раскольница»), и вместе ощущение невоплотимости ее страсти («демоническое»). Это в ней — врубелевское. Как представляется Блоку, стремление к цельности, гармонии — не только сюжет всех картин Врубеля, но и дело его жизни. Блок и говорит о том, что автор «Демона поверженного» пытался преодолеть разъединенность жизни и страсти в реальном своем существовании — посредством творчества.

Картины Врубеля представлялись Блоку прежде всего поступками, прежде всего фактами не искусства, но самой жизни. «Жизнь стала искусством», — говорит Блок. И за картинами Врубеля он узнает человека, чей путь ведет в том же направлении, что и собственный его путь.

Конечно, Врубель шел в другое время, из иных мест, но искал он того же, что и сам Блок. И потому-то он на время стал Блоку товарищем и вожатым в дороге. То, что встречалось на пути, поэт часто «узнавал» по врубелевским картинам. Так было в пору стихов «Врубелю», так было и теперь, когда в белизне своих метелей, в снежности своей Фаины Блок видел лебединую белизну врубелевской царевны, когда в «сине-лиловых мирах» врубелевского демона узнавал миры своей Незнакомки...


1. Источник: Егорова Н. В. Поурочные разработки по русской литературе ХХ века: 11 класс, I полугодие. – 4-е изд., перераб. и доп. – М.: ВАКО, 2005. – 368 с. – (В помощь школьному учителю). (вернуться)

2. «Стихи о Прекрасной Даме» (129 стихотворений) – поэтический дневник Блока. Из стихотворений , написанных в 1901 году и в 1902 году, он отобрал около половины, распределил в строго хронологическом порядке и разделил на шесть отделов (I. С.- Петербург. Весна 1901 года; II. Шахматово. Лето и осень 1901 года; III. C. Петербург. Осень и зима 1901 года и т. д.). Поэт признавался, что «технически книга очень слаба», и называл её «бедное дитя моей юности». (вернуться)

3. Вру́бель Михаил Александрович (1856–1910) – русский художник рубежа XIX–XX веков, работавший практически во всех видах и жанрах изобразительного искусства: живописи, графике, декоративной скульптуре и театральном искусстве.
Картина Врубеля «Царевна-Лебедь»(1900 г.) была любимой картиной А.Блока.
Помимо литературы и театра, очень сильно воздействовала на А.Блока живопись. В.Н.Альфонсов справедливо полагает, что «живопись стала фактом его творческой биографии» (Альфонсов В.Н. Слова и краски: Очерки из истории творческих связей поэтов и художников. — М.; Л.: Сов. писа­тель, 1966. — 243 с.) Сам поэт говорил: «Мое отношение к живописи как к искусству очень несовершенно, но лю­бовно, потому, вероятно, недостаточно выпукло и смело. Во всяком случае, учусь у древних, у Возрождения и у «Мира искусства», а не у передвижников и академистов» (из письма Валерию Брюсову 23 февраля 1904 г.).
Влияние Врубеля на Блока было не только мировоззренческое (его искусство было созвучно умонастроению и ощущениям поэта), но и художественное: Блок обращался к образно-цветовой системе Врубеля, однако постольку, поскольку ему нужно было выразить свое. Но не стоит прямолинейно сопоставлять стихи и живописные полотна. И когда Блок говорит, что стихотворение «Дали слепы, дни безгневны»... (озаглавленное в рукописи «Врубелю») написано «под впечатлением живописи Врубеля», а В.Н.Орлов называет даже конкретную картину — «Царевну-Лебедь», которая «ближе всего отразилась здесь», то это нельзя воспринимать слишком букваль­но. Важно в этом смысле свидетельство А.Блока о том, что Врубель «выявлял те лилово-пурпурные дали, которые были исконны в его собственном, блоковском творчестве. Это во многом объясняет непреходящую любовь поэта к Врубелю. Рецензию, которая появилась в третьем номере журнала «Весы» за 1904 г., где он благожелательно отзывается о Кандинском, Фокине, Кустодиеве, А. Блок начинает словами: «Среди новых художников нет таких мощных, как Врубель». После смерти живописца поэт с исчерпывающей полнотой высказал свои мысли о нем. В речи, прочитанной на похоронах, он, назвав Врубеля «гениальным художником», сказал: «... перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают перед человечеством раз в столетие, — я умею лишь трепетать». А в статье «Памяти Врубеля», переработанной из речи, добавил: «Для мира остались дивные краски и причудливые чертежи, похищенные у Вечности». (вернуться)

4. Оксюморонность, оксю́морон – нарочитое сочетание противоречивых понятий, "сочетание несочетаемого": честный вор, сила слабости и т. п. (вернуться)

5. Сергей Соловьев (1885 – 1942) – русский поэт. Сын переводчика М. С. Соловьёва, внук историка С. М. Соловьёва и А. Г. Коваленской, племянник философа Владимира Соловьёва, троюродный брат Александра Блока, друг Андрея Белого. (вернуться)

6. Евгений Павлович Иванов (1879 – 1942) – литератор, сотрудник символистских изданий и детский писатель, участник петербургских религиозно–философских собраний 1900–х и 1910–х годов, член Вольной философской ассоциации в 1920–е годы.
Евгений Иванов входил в круг ближайших друзей А.Блока (ему поэт посвятил шесть своих стихотворений с 1903 по 1910 годы), сестре Марии Блок посвятил стихотворение «На железной дороге».
Творческие рукописи и записные книжки Е.П.Иванова «Воспоминания об Александре Блоке», «Мать и сын» и «Заключение в памяти» содержат ценные сведения об Александре Блоке. (вернуться)

 
 
Сайт "К уроку литературы"   Санкт-Петербург    © 2007-2017     Недорезова М. Г.
Яндекс.Метрика
Используются технологии uCoz