М.И. Сизова

Из пламя и света

ГЛАВА 36

     Был нежно-золотой вечер любимого им времени в Петербурге – начала весны, преддверия белых ночей. Легкие с розоватыми краями тучки медленно проплывали в небе.
     Его ждали у Карамзиных, с которыми он еще не простился.
     В этот последний вечер сильнее, чем когда-либо, он чувствовал, как дорог ему этот гостеприимный дом, как печально сказать ему "прощай".
     Сколько бывало в нем выдающихся, замечательных людей! Глинка здесь играл свои произведения. Когда-то, всего три-четыре года тому назад, бывал здесь Пушкин… Здесь рассказывал блистательный Брюллов о солнце и о море Италии. Здесь встречали с восторженным сочувствием и его стихи и переживали вместе с ним волнения и радости его судьбы.
     Он совсем не ожидал, что в этот вечер на его проводы соберется столько народу.
     Глаза Софи Карамзиной были заплаканы.
     Его окружили друзья, и для него заиграл Виельгорский, музыку которого он всегда любил. Его охватило глубокое волнение, и, чтобы скрыть его, он отошел к наполовину открытому окну и слушал Виельгорского, глядя на Летний сад, еще не одевшийся зеленью, на проплывавшие над ним легкие облака. Но когда женщина в легком светлом платье подошла к роялю и запела его стихи, кем-то уже положенные на музыку, он не мог больше сдерживать себя, и слезы радости и грусти, умиления и благодарности наполнили его глаза.
     После ее пения все стали просить, чтобы он прочел на прощание что-нибудь свое – то, чего еще никто не знал.
     Из кармана своего скромного тенгинского мундира он вынул листок бумаги.
     – Этого уже действительно никто не знает, потому что я написал это только сейчас, здесь, слушая музыку Виельгорского.
     "Тучки небесные, вечные странники", – начал он, но вдруг умолк и, быстро свернув вчетверо листок, вложил его в худенькую руку Софи: – Я плохо прочту. Но я буду думать, что я все еще с вами, здесь, – сказал он, – если вы прочитаете это, когда я буду уже на Московской дороге.

     * * *
     Ах, эти тройки и долгая дорога с верстовыми столбами, то поливаемая дождем, то занесенная снегом, то палимая солнцем! Сколько раз уносили его тройки, уводили бесконечные дороги в дальний путь, а сердце звало назад и не хотело расставаться с тем, что оставалось позади!
     Тройка уже несла его по ровной дороге, а в гостиной Карамзиных были открыты большие окна, выходившие на Летний сад, и Софи Карамзина подошла к самому окну, чтобы легче было разобрать оставленные Лермонтовым стихи.
     Должно быть, уже совсем наступил вечер, потому что она сказала:
     – Прикажите, мама, чтобы принесли свечи. Сумрак мешает мне разобрать эти строчки.
     Но и после того, как принесли свечи, она все еще держала этот листок перед глазами и что-то все еще застилало ей глаза.  Потом она вытерла их платочком и прочла:

     Тучки небесные, вечные странники!
     Степью лазурною, цепью жемчужною
     Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,
     С милого севера в сторону южную.

     – Мама, это прекрасно, не правда ли? – спросила Софи, останавливаясь.
     – Читай дальше, Софи!
Софи дочитала до конца.
     – Да, это прекрасно, — повторила, прерывая царившее молчание, ее мать.
     – Какую чудесную музыку можно бы написать на эти слова! – сказал Виельгорский.
     Софи молча смотрела в окно.
     – Мама, – спросила она, помолчав, – скажите мне: вы уверены, что он вернется?
     – Я надеюсь на Жуковского, – ответила Екатерина Андреевна.
     – Как это ужасно! – продолжала Софи, точно отвечая самой себе. – У России отняли Пушкина, а теперь хотят – я знаю это – отнять и Лермонтова!

. . . . . . . . . .

     Тройка почтовых коней бежала по Московской дороге.
     А над дорогой, над равниной, поросшей соснами, проплывали с севера на юг легкие облака – "вечные странники", открывая чистое весеннее небо с бледным лунным серпом.

     ГЛАВА 37

     Нет, до чего же уютна была в эту весну Москва! С каким удовольствием он смотрел, как на майском солнце отогревались ее особняки, окруженные садами, а еще голые деревья приветливо махали весне ожившими мягкими ветками! В высоких пролетках, на верховых лошадях и в открытых колясках можно было видеть знакомых москвичей, уже сбросивших тяжелые шубы и одетых по-весеннему.
     Блестели цилиндры, синели, поблескивая золочеными большими пуговицами, весенние пальто модного темно-лазурного цвета, и развевались от теплого ветра прозрачные вуали на маленьких шляпках амазонок.
     Дом на Малой Молчановке, где когда-то жили они с бабушкой, перекрасили в белую краску. В скворечник прилетели скворцы. А на лопухинском дворике уже пробивалась свежая травка, бегали дети, играя в прятки. Был пуст в это время дом Лопухиных, и Сашенька Верещагина жила в чужих краях.
     Грустно было смотреть на опустевшие дома с окошками, замазанными мелом или плотно завешенными тяжелыми складками штор.
     Над тихим переулком звонили в свой час колокола и перекликались на разные лады голоса разносчиков.
     – Вот уголь! Уголь!.. – зычно хрипел бас с тарахтящей телеги.
     И звонко из-за угла зеленого забора отвечал ему тенорок:
     — Редиска молода-а-ая!..
     И верещали над головой скворцы.
     Как непохоже все это на подтянутый, чистый и просторный, строгий в своей красоте Петербург!
     Лермонтов побродил по знакомым переулкам, посмотрел издали на Собачью площадку, усеянную детьми, прошел мимо дома Соболевского, где когда-то останавливался Пушкин.
     В Английском клубе кончили топить печи, и в широко открытые окна вливался нагретый солнцем воздух, просушивая залы.
     Да, опустела Москва, поразъехались друзья… К счастью, не трогались еще с мест московские писатели. И в первый же вечер Лермонтов отправился к Павловым, узнав еще в Петербурге, что они на лето обычно оставались в городе. Он был глубоко тронут тем радушием, с каким встретили его Николай Филиппович и Каролина Карловна.
     – Привезли "Героя нашего времени"?
     С этими словами обратился к нему Павлов, не дождавшись даже, пока Лермонтов снимет шинель.
     – А вы дадите мне свои новые повести? Я знаю, вышли в свет и "Ятаган" ваш и "Маскарад". У меня тоже был свой "Маскарад", но с ним вышло иначе. А "Ятаган" ваш прелесть, недаром Пушкин вас хвалил.
     Лермонтов отвечал ему, все еще стоя в передней.
     Но Каролина Карловна уже спешила ему навстречу, и скоро за неизбежным в Москве чаем начались разговоры о литературных новостях. И как об одной из новостей рассказал Лермонтов о перемене судьбы своей и о новой ссылке.
     – То-то мне сразу показалось, что на вас форма совсем другая, – грустно сказала ему хозяйка. – Да ведь не мастерица я полки-то разбирать, точь-в-точь как грибоедовская героиня. Кстати, вы теперь опять увидите, наверно, в Цинандали Нину Александровну Грибоедову… Мы будем ждать с нетерпением трилогию вашу, о которой вы говорили нам еще в тридцать восьмом году, и описание трагической гибели Грибоедова.
     – Война с Персией должна у меня быть в последней части, а мне бы хоть как-нибудь до первой добраться. Да и не уверен я, что в этот раз попаду в Кахетию. Я ведь в Тенгинский полк.
     – Как? В Тенгинский? – переспросил Николай Филиппович. – О нем привозят офицеры, возвращаясь с Кавказа, не очень-то хорошие отзывы. Смотрите, Лермонтов, берегите себя, потому что вас там беречь не станут.
     – Я уверен в этом, – ответил Лермонтов и переменил разговор, попросив Каролину Карловну прочесть что-нибудь из ее новых переводов русских поэтов на немецкий или французский язык.
     – Я теперь вашу "Думу" хочу перевести, – сказала она. – Это замечательное по силе и глубине, по зрелости мысли стихотворение! Но наши славянофилы на вас сердиты за него – и Хомяков и даже немного Погодин. Говорят, что это Чаадаев заразил вас своим отношением к России.
     – Чаадаев? – быстро переспросил Лермонтов. – Я чту его высокий ум, но никогда не разделял его взглядов на Россию, и "Дума" моя обращена не ко всему нашему поколению, а только к представителям той молодежи, которой я был окружен и которая почему-то носит лестный титул "золотой". Какая разница с уходящим уже поколением действительно золотых, великих людей! Борцов!

     * * *

     – Михаил Юрьевич, ну пусть вы другого толка, – примирительно сказал явившийся к чаю Самарин, сразу приступив к делу. – Но зачем вам эти "Отечественные записки" и этот Краевский, когда вы наш? Печатайтесь в "Москвитянине", вы же москвич и не можете променять нас на холодный Петербург!
     – Вы забываете, Юрий Федорович, что я уже и не москвич и не петербуржец. Через четыре дня я еду на Кавказ, а скоро ли вернусь, да и вернусь ли вообще, неизвестно.
     – Вернетесь, и скоро, – уверенно ответил Самарин.
     – Если бы вы знали, как я мечтаю об отставке и как был бы счастлив вернуться в Москву совсем! Но я уже ни о чем просить не могу. Даже Василий Андреевич Жуковский не может больше помочь, – закончил Лермонтов со вздохом.
     Поздним вечером того же дня в доме у Павловых было у него сражение с Погодиным. Добродушный Николай Филиппович веселился, слушая, как все горячее и горячее нападал Лермонтов и как, слабея в неравном бою, отступал Погодин перед этим совсем еще молодым человеком с пламенной душой и зрелой мыслью.
     С легкой и острой иронией он так высмеял утверждение Погодина, что цель истории русской – быть хранительницей общественного спокойствия, что даже Каролина Карловна, забыв о своей головной боли, смеялась вместе со всеми.
     – Вы должны сдаться, Михаил Петрович, – заявила она Погодину. – Лермонтов побил вас окончательно.
     – Ну, голубчик, – сказал Павлов, обнимая Лермонтова, – если вы будете так же сражаться и с чеченцами, им плохо придется!
     – Огонь направлять он умеет, это я признаю, – ответил Погодин, прощаясь. – Я на него вот Хомякова напущу. Он ему докажет, что, не в пример Европе, Россия как не знала, так и не будет знать революций!
     – А это покажет ее будущая история – ваша "хранительница общественного спокойствия", – сурово сказал Лермонтов. – И может ли быть, чтобы "страна рабов, страна господ", "немытая Россия" не узнала революции?!
     – Как, как вы говорите? – встрепенулся Погодин. – Хорошенькое обращение к отчизне: "Немытая Россия"!
     – Постойте, Михаил Юрьевич, постойте, – вмешался Павлов. – Мое охотничье чутье подсказывает мне, что "страна рабов, страна господ" – строчки из стихотворения. Если вы его нам не скажете – значит, вы плохой друг.
     – Михаил Юрьевич! Мы ждем!..
     Лермонтов смеющимися глазами посмотрел на Погодина:
     – Прочту, прочту кусочек, но только с тем условием, что Михаил Петрович напечатает его в "Москвитянине".
     – Почту за честь, – быстро сказал Погодин. – Давно жду!
     – Ну, слушайте, Михаил Петрович!

     Прощай, немытая Россия,
     Страна рабов, страна господ,
     И вы, мундиры голубые,
     И ты, им преданный народ.

     – Боже правый… – всплеснул руками Погодин. – Столько времени ждать ваших стихов для страниц "Москвитянина" и, наконец, получить такие, каких печатать нельзя! Невозможно! Потому что это и не стихи, а какая-то бомба, от которой может взлететь на воздух и "Москвитянин" и все иже с ним!
     Смеялись Павловы, и весьма растерянный ушел Погодин.
     После этого Лермонтов был удивлен, получив от Погодина приглашение на торжественный традиционный обед по случаю именин Гоголя, жившего у него в доме. Но, узнав, что приглашение исходило от самого Гоголя, стал с волнением ждать этой встречи – встречи с писателем, чье имя было тесно связано с бессмертным именем Пушкина.


 
 
 
Сайт "К уроку литературы"   Санкт-Петербург    © 2007-2017     Недорезова М. Г.
Яндекс.Метрика
Используются технологии uCoz